Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром

Понятия «государево слово», «государево дело», «наше государево дело», «верхнее государево дело», употребляемые в документах XVII–XVIII веков, говорят об особой важности политических дел, о принадлежности их к исключительной компетенции российского самодержца. На этом основании политический розыск в это время строил всю свою работу, и, сколько бы ни становились значительны права местных и центральных учреждений при расследовании политических преступлений, окончательное решение по ним все же выносил самодержец. Кричанье «Государева слова и дела!» — особого выражения, призывающего власть, тотчас выводило доносчика-изветчика из обычных отношений, делало его причастным к «верховому», «великому», «тайному» (позже — «секретному») полю, сакральной сфере власти государя.

Вообще понятие «тайный» находится в прямой непосредственной связи с прерогативами самодержавия. Оно отмечает принадлежность слова, действия, документа, учреждения к исключительной компетенции высшей власти, им обозначали свойство, особенность того, что должно быть ведомо только государю. Если у подданных самодержца было что-то тайное, то оно было законно только в связи с возможным преступлением — никаких тайн от государя у подданных не могло и не должно быть никогда. В системе запретной, преступной тайны находилась темнота. Люди, собиравшиеся по ночам, уже только этим фактом вызывали у власти подозрения и опасения. Андрея Хрущева, как и других приятелей Артемия Волынского, подолгу засиживавшегося у кабинет-министра, спрашивали в Тайной канцелярии: что они «таким необычайным и подозрительным ночным временем, убегая от света, исправляли и делали?»

«Тайное» всегда было принадлежностью высшего, «верхнего государева дела». С таким толкованием связано и название «Тайный приказ», и название органов политического сыска в XVIII веке. Поэтому мы так часто встречаемся с заявлениями изветчиков, что «государево слово и дело» они могут сообщить тайно, один на один, только самому государю. Известно, что Петр I лично выслушивал некоторых из изветчиков — тех, кто особенно настаивал на этом. Царь допрашивал Родиона Семенова — крепостного князя Хилкова, который даже под пыткой отказывался открыть Ромодановскому «слово и дело» на своего помещика и хотел это сделать в личной беседе с царем, которой он-таки и добился. В 1719 году поляк Григорий Носович донес на русского посланника в Польше князя Г. Ф. Долгорукого по делу об измене, «которого никому, кроме самого Его царского величества, объявить не хотел, о чем и перед Сенатом спрашивай и по допросу ничего не показал», и в итоге удостоился встречи с царем. 21 апреля 1721 года царь выслушал донос Акима Иванова на помещика Скобелева и через кабинет-секретаря А. В. Макарова распорядился А. И. Ушакову принять Иванова в Тайной канцелярии и разобраться с ним. В 1726 году арестованный по делу Феодосия Яновского обер-секретарь Синода Герасим Семенов потребовал встречи с императрицей Екатериной I, чтобы «донести самоустно подлежащее яко верный патриот предостерегательство». В 1731 году Савва Дугин написал доношение, в котором утверждал, что «имеет он за собою великие и многие, и важные государевы дела, которые-де надлежит объявить только самой Ея И. В.», но на пытках показал, что «то затеял, вымысля собою». При расследовании дела Артемия Волынского в 1740 году главный доносчик на кабинет-министра, его дворецкий Василий Кубанец, заявил, что имеет нечто объявить, «но не может иначе, как лично самой императрице». В тот же день ему зачитали именной указ, чтобы изветчик изложил свое «объявление» письменно и запечатал в отдельном конверте для передачи лично государыне. Так поступали и цари XVII века в ответ на отписку уездных воевод о том, что изветчик молчит и лишь требует, чтобы его везли в Москву, к самому царю. Указ государя воеводе в таком случае гласил: выдать доносчику бумагу и перо, пусть он напишет извет своею рукою, «чтоб того дела никто не ведал», и, за своей печатью, перешлет его государю в Москву через воеводу. Эго упоминание о печати кажется весьма забавным, ибо «слово и дело» часто кричали разбойники или воры, сидевшие годами в тюрьме и у них, если и имелись печати, то только на лбу или на щеках в виде позорных клейм типа «ВОР».

В 1743 году перед императрицей Елизаветой Петровной предстали доносчики на Ивана Лопухина, которых она выслушала и потом распорядилась о начале арестов по этому делу. Известны и другие попытки доносчиков связаться с Елизаветой Петровной. Дворовый человек статского советника Ивана Бахметова послал письмо придворной даме Корф, требуя, чтобы «она, госпожа Корфова, представила его скоро всемилостивейшей государыне, что-де он имеет объявить тайный секрет Ея величеству, а именно о смертном злодействе, токмо-де никому и верным объявить не изволите». Оказалось, что некий подпоручик передал ему два письма в пакете, на котором стояда надпись: «Секрет, тайно Ея и.в. единой про себя прочесть не давать синклиту», — а в самих письмах шла речь о некоем «подозрительном злодействе на здравие Ея и.в. и наследника Ея и.в.». В 1747 году добивалась свидания с императрицей увлеченная спиритизмом майорша Элеонора Делувизе. Она хотела объявить государыне «тайное, важное дело». В Тайной канцелярии ограничились допросом майорши, а потом прочитали императрице ее показания.

Этим освященным традицией и принятым с древности обычаем предстать перед государем, чтобы сказать повелителю нечто важнейшее — тайное дело, некоторые авантюристы пытались воспользоваться и позже. В 1762 году беглый дворовый человек Никиты Новикова Ласков, пойманный своим помещиком, кричал «слово и дело», как потом сказал, «боясь побои». Но на допросе он заявил, что знает за своим помещиком «точно по первому пункту о злом умысле», но «о том он в Тайной конторе (дело было в Москве. — Е. А.) не объявил, а объявит-де о том самому Его и.в. и для того б представлен он был пред Его и.в.». Несмотря на уговоры и угрозы «с прещением о точном важности показании», Ласков стоял на своем, вероятно, до тех пор, пока сам Петр III не умер, как сообщалось в манифесте, якобы от «геморроидальных колик».

В 1764 году статс-секретарь Екатерины II Григорий Теплов убеждал казначея ростовского монастыря Иллариона открыть государыне причины, почему он не сразу донес на обвиненного в государственном преступлении архимандрита Геннадия. Чтобы Илларион был уверен в сохранении тайны, Теплов предлагал Иллариону написать письмо, положить в пакет, «и тот пакет запечатайте собственною вашего печатию с надписанием на нем сих слов: „К собственному Ея