Тайные войны спецслужб. Англосаксы и Ватикан - Иосиф Борисович Линдер

В этот период процесс постепенного отхода Александра I от его ранних либеральных идей усилился. Вероятно, именно страх перед крамольными идеями свободы и демократии, не утратившими своей привлекательности для европейцев и после реставрации монархий в 1815 г., стал причиной досрочного (на два года раньше!) вывода русского Оккупационного корпуса. Четвертого ноября 1818 г. корпус завершил свое пребывание во Франции и походным порядком отправился в Россию. После возвращения на родину он был расформирован как рассадник политической неблагонадежности.

Декабрист Н.А. Бестужев, который встречался с офицерами и солдатами этого корпуса в 1817 г., передает их воспоминания:

«Самый рейс до Кале и возвращение от него в Россию дал обильною струею благотворительную влагу для росту семян либерализма. <…> Большая часть, даже из самых дубоватеньких офицеров, даже истертый службою батальонный командир майор Карлович, только что женившийся на молоденькой француженке, все они утратили этот вечно присущий русской армии солдатизм и либеральничали напропалую. Тем более этот дух проявился в высшей иерархии корпуса Воронцова, между офицерами его штаба, с которыми мы очень сблизились и неразлучно провели все время до самого нашего отправления из Кале. Понятно, почему весь этот корпус по возвращении его в Россию был раскассирован»[57].

Естественно, что информацию о неблагонадежности личного состава корпуса императору постоянно подбрасывали заинтересованные в скорейшем удалении русских войск из Европы «коллеги» по Священному союзу.

Практически сразу после возвращения армии из-за границы началось ничем не оправданное снижение боеспособности основной части войск. Вопреки возражениям многих старших военачальников во главе с М. Б. Барклаем-де-Толли, И. И. Дибичем и А. А. Аракчеевым в 1817 г. часть армии перевели на систему военных поселений. Одной из причин перевода солдат в поселяне был недостаток финансов и невозможность демобилизации излишних войск. Аракчеев, имя которого, кстати, часто связывают с инициативой создания военных поселений, на самом деле стоял перед императором на коленях, умоляя отказаться от этой идеи: «Государь, вы образуете стрельцов!»[58]

Школа боевой подготовки методично искоренялась, ее место занимала утомительная и бессмысленная на войне шагистика. Симптоматично, что решение о возвращении к методам обучения войск по прусскому образцу император также во многом принял под влиянием западных советчиков. Система военных поселений и чрезмерное увлечение строевой подготовкой стали одной из причин массового дезертирства из российской армии. Причем дезертировали не только солдаты, но и офицеры. Шах Персии даже сформировал из дезертиров личный гвардейский батальон, вернувшийся на родину только при императоре Николае I. То, что в числе бежавших из русской армии были прекрасно подготовленные в военном отношении солдаты и офицеры, наглядно иллюстрирует сам факт их службы в составе личной охраны шаха.

Правда, была и еще одна причина дезертирства, связанная с либеральностью, подхваченной на Западе: в офицерской и особенно гвардейской среде значительно ухудшилась дисциплина. Молодые офицеры позволяли себе обсуждать распоряжения вышестоящих начальников, что является прямым нарушением воинского устава.

Брат императора Александра, будущий император Николай Павлович так описывал нравы, царившие в Зимнем дворце в 1818 г.:

«Большею частью время проходило в шутках и насмешках насчет ближнего; бывали и интриги. В то же время вся молодежь, адъютанты, а часто и офицеры ждали в коридорах, теряя время или употребляя оное для развлечения почти так же и не щадя начальников, ни правительство. <…> Долго я видел и не понимал; сперва родилось удивление, наконец, и я смеялся, потом начал замечать, многое видел, многое понял; многих узнал — и в редком обманулся»[59].

Осенью 1818 г. император назначил младшего брата Николая командиром 2-й бригады (лейб-гвардии Измайловский и Егерский полки) 1-й гвардейской дивизии. Здесь уместно сказать, что будущий самодержец не готовил себя к престолу: будучи третьим сыном Павла на трон он не претендовал. Он знал и любил военное дело и хотел стать военачальником. По службе Николай Павлович не имел никаких преимуществ перед другими командирами бригад и подчинялся командиру дивизии, командиру Гвардейского корпуса и военному генерал-губернатору. Тем сильнее был шок, испытанный им от осознания реальной ситуации в гвардии.

«Я начал знакомиться со своей командой, — писал Николай в дневнике, — и не замедлил убедиться, что служба шла везде совершенно иначе, <…> чем я сам полагал, разумел ее, ибо правила оной были в нас твердо влиты. Я начал взыскивать, но взыскивал один, ибо что я по долгу совести порочил, дозволялось везде даже моими начальниками. <…> Было время (поверит ли кто сему), что офицеры езжали на ученье во фраках, накинув шинель и надев форменную шляпу. Подчиненность исчезла и сохранялась едва только во фронте; уважение к начальникам исчезло совершенно, и служба была одно слово, ибо не было ни правил, ни порядка, а все делалось совершенно произвольно и как бы поневоле, дабы только жить со дня на день.<…> По мере того как начинал я знакомиться со своими подчиненными и видеть происходившее в прочих полках, я возымел мысль, что под сим, т. е. военным распутством, крылось что-то важное; и мысль сия постоянно у меня оставалась источником строгих наблюдений. Вскоре заметил я, что офицеры делились на три разбора: на искренно усердных и знающих; на добрых малых, но запущенных и оттого не знающих; и на решительно дурных, т. е. говорунов дерзких, ленивых и совершенно вредных; на сих-то последних налег я без милосердия и всячески старался от оных избавиться, что мне и удавалось. Но дело сие было нелегкое, ибо сии-то люди составляли как бы цепь чрез все полки и в обществе имели покровителей, коих сильное влияние оказывалось всякий раз теми нелепыми слухами и теми неприятностями, которыми удаление их из полков мне отплачивалось»[60].

Отметим, что требовательность 22 летнего командира бригады не оттолкнула от него измайловцев и егерей через семь лет, во время декабрьского мятежа. Они выполнили воинский долг перед престолом без колебаний. Интересно и то, что молодой отпрыск императорской фамилии четко определил пронизанность общества некой «внешней линией, державшейся исключительно на людях решительно дурных». Тайная дипломатическая работа противников российской империи имела конкретные свойства, выявляемые прозорливым умом любого образованного и патриотически настроенного человека.

Многие исследователи декабризма считают, что специальные службы империи не справились со своей задачей и проглядели подготовку восстания 14 декабря 1825 г. Представляется, однако, что повинны в этом не спецслужбы, а непосредственно сам император в силу особенностей его личности. Российские спецслужбы имели к 1815 г. колоссальный опыт работы как внутри России, так