Измена. Хроника предательства - Галина Колоскова

— Полгода. Ну, может, чуть больше.

Я чувствую, как подкашиваются ноги. Прислоняюсь спиной к дверному косяку. Полгода. Полгода он приходил домой, целовал меня в щёку, ложился в нашу кровать и делал вид, что всё в порядке.

— Ты любишь её?— спрашиваю с дрожью в голосе.

— Маша…— Он недовольно хмурится.

Повторяю:

— Ты любишь её?

— Я люблю тебя. У нас семья, дочь, квартира, общий быт. Девятнадцать лет — это просто… молодость. Красивое тело. Пройдёт и будем жить дальше.

Я смотрю на его руки. Крупные, холёные, с дорогими часами на запястье. Эти руки гладили её лицо. Эти руки расстёгивали пуговицы на её бежевом пальто.

— Ты будешь продолжать? — спрашиваю я.

— Что?

— Встречаться с ней.

Он молчит.

— Роман?..

— Я не знаю. Наверное, какое-то время да. Пока не надоест.

Я сглатываю.

— А я?

— А ты — жена. Ты — мать моей дочери. Ты — мой тыл. Будь умницей. Благодари судьбу, что я из тех мужчин, которые не уходят из семьи.

— Не уходишь?

— Не ухожу.

Задаю вопрос, из-за которого не спала эту ночь:

— Ты остаёшься, чтобы изменять мне до самой смерти?

Он морщится. Ему неприятно это слово. Неприятна моя интонация. Неприятна я — стоящая в дверях ванной, задающая неудобные вопросы.

— Ты преувеличиваешь.

Его командировка, наша «непоездка», «посмотри деньги вернули на карту», — всё складывается в логическую цепочку.

— Я преувеличиваю? Ты полгода трахал дочь своей секретарши, дарил ей браслеты, водил в рестораны, а мне сказал, что в Сочи мы не едем, потому что у тебя переговоры с инвесторами!

Я кричу. Я не хотела кричать, но голос срывается, летит в пропасть.

— Где она была, Роман? Твоя Арина? В Сочи? В номере с видом на море, который ты оплатил с нашей общей карты?

Он краснеет. Медленно, пятнами. Сначала шея, потом щёки, потом лоб.

— Ты следила за мной?

— Твоя кредитка привязана к моему телефону. Я видела списания.

Он быком наклоняет голову.

— Значит, ты следила.

— Я не следила. Я просто смотрела!— И это правда. Мне не могло даже в голову прийти, что он так поступает.

— Это называется слежка.

— Это называется брак! — кричу я. — Это называется доверие! Это называется: «я твоя жена, а не домработница, которой не сообщают, куда уходят деньги»!

Роман сжимает зубы. Желваки ходят под кожей — я вижу каждое движение.

— Успокойся, — цедит он. — Не устраивай истерику.

— Я не устраиваю истерику. Я спрашиваю тебя: ты собираешься спать с другими женщинами до тех пор, пока у тебя стоит? И я должна это терпеть? Благодарить? Называть это семьёй?

— Ты должна понимать, что такие, как я, — редкость! Большинство моих знакомых давно развелись. А я с тобой. Я тебя содержу, обеспечиваю, даю крышу над головой. Вместо благодарности — претензии!

У меня останавливается дыхание.

— Ты меня… содержишь?

— А кто платит за эту квартиру? За машину, которой ты пользуешься? За курсы Алёны, за её универ, за её одежду? Твоей зарплаты лаборантки не хватило бы даже на коммуналку.

Я смотрю на него.

— Я работала. Девять последних лет. А до этого — рожала, сидела в декрете, вставала к Алёне по ночам, возила её на кружки, проверяла уроки, пока ты пропадал на своих переговорах. Я не просила тебя содержать меня. Я просила быть мужем.

— Я и есть муж.

— Мужья не изменяют.

— Мужьям не устраивают скандалы из-за ерунды.

Мы стоим друг напротив друга. Между нами — метр паркетной доски, шестнадцать лет брака и пропасть, которую уже не перепрыгнуть.

— Уходи, — говорю, указывая рукой на дверь.

— Что?

— Уходи из моего дома.

Он усмехается. Криво, зло.

— Твоего дома?

Поправляюсь:

— Нашего.

— Квартира оформлена на меня. Машина — на меня. Счета — на меня. Всё, что на тебе надето, — куплено на мои деньги. Это мой дом, Маша.

Я молчу.

— Если кто и уйдёт, — говорит он медленно, чеканя каждое слово, — то не я.

И тут его взгляд падает на кухню. На хрустальную вазу.

— Это что?

Он идёт на кухню. Я за ним.

Он смотрит на тюльпаны. Алые, сорок пять штук, в моей любимой вазе.

— Откуда?

— Купила.

— Ты никогда не покупаешь себе цветы.

— Купила.

— Врёшь.

Он поворачивается ко мне. Подходит близко. Наклоняется к моим волосам, шее, ключицам. Втягивает воздух.

— От тебя пахнет чужим парфюмом, —тихо сквозь зубы цедит слова. — Дорогим. Мужским.

— Я была на улице. Люди вокруг.

— Люди вокруг не оставляют запах на коже.

Я молчу.

Он отступает на шаг. Смотрит на меня. В его глазах — не боль, не ревность. Торжество.

— Устроила скандал, — цокает языком он. — Обвинила меня в измене. А сама? Кто он?

— Никто.

— «Никто» не пахнет Hermès.

— Я не знаю, чем он пахнет. Он просто подвёз меня.

— Подвёз. И цветы подарил.

— Это не он. Я сама купила.

— Хватит врать!

Он орёт. Я никогда не слышала, чтобы он так орал.

— Шлюха! — его лицо краснеет, вены на шее вздулись. — Строишь из себя правильную, а сама! Сама!..

Он срывается с места. Идёт в спальню. Я за ним — не потому что хочу, ноги сами несут.

Он открывает шкаф.

Достаёт чемодан. Старый, потёртый, тот что я покупала в нашу первую поездку в Париж.

— Роман, что ты делаешь?

Он не отвечает. Швыряет на кровать мой чемодан и начинает кидать туда вещи.

— Роман!

— Ты хотела, чтобы я ушёл? — он не смотрит на меня. — Нет, дорогая… Уходишь ты!

Джинсы. Свитера. Бельё. Он хватает всё подряд, комкает, пихает в чемодан.

— Это моя квартира! Мои деньги. Мой дом. Ты здесь никто. Поняла? Никто!..

Я стою,опешив, и наблюдаю, как моё «поношенное» «настоящее» не церемонясь заталкивают в прошлое.

Он закрывает крышку, придавив коленом. Щёлкает замками. Уговариваю, наконец сообразив, что он уцепился за возможность «стать холостым»

— Роман, пожалуйста…

— Поздно.

Он хватает чемодан одной рукой, меня за локоть, другой. Тащит к двери.

— Роман, мне больно!

— Потерпишь.

Открывает дверь. Вышвыривает чемодан в подъезд. Чемодан падает, открывается, вещи рассыпаются по кафельному полу.

— Роман, Алёна может вернуться в любой