Измена. Хроника предательства - Галина Колоскова

Он оборачивается.

Находит меня глазами.

— Здравствуйте, — говорит, подходя вплотную.

— Здравствуйте.

Улыбается.

— Хорошенький у вас День влюблённых, Мария Николаевна!

Я смотрю на него.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Констатирую факт.

Он протягивает мне руку.

— Пойдёмте.

Встаю. Ноги не слушаются. Я делаю шаг — и мир качается. Пол уходит из-под ног — цепляюсь руками за воздух. Он подхватывает меня под локоть. Сильно, надёжно.

— Осторожно…

Мы выходим на улицу. Дождь закончился, но воздух сырой, тяжёлый, его трудно вдыхать.

— Машину пока не вернут, — говорит Кирилл. — Процедура. Нужно снять обвинение, доказать, что это ваша машина и вы не угоняли.

— Долго?

— Неделя. Может, две. Я помогу.

— Спасибо.

— Садитесь.

Он открывает дверь «Мерседеса».

Я сажусь.

Салон пахнет знакомо. Кожей, парфюмом, зимой. Я вдыхаю этот запах — и чувствую, как перестаю дрожать. Мышцы расслабляются. Плечи опускаются.

Я не знаю этого человека. Я вижу его второй раз в жизни. Но в его машине мне спокойно.

Кирилл садится за руль. Заводит двигатель. Смотрит на меня.

— Куда?

Перевожу взгляд в окно.

— Не знаю.

— К подруге?

— Не получилось.

— К родственникам?

— Мама в Ялте. Больше никого нет…

Он молчит. Я слышу, как тикают часы на приборной панели. Как урчит двигатель. Как стучит моё сердце — глухо, редко, словно нехотя.

— У меня есть квартира, — неожиданно сообщает Кирилл. — Моей мамы. Она умерла два года назад, квартира стоит закрытая. Иногда я туда приезжаю, проверяю, но жить не живу.

Я смотрю на него.

— Коммуналку оплачиваю, она небольшая. Если хотите — можете пожить. Временное жилье, не дворец. Но чисто, тепло, вода есть.

— Я не могу.

— Почему?

— Я вас не знаю.

— Знаете.

— Сутки.

— Два дня. За двое суток обычно понимаешь, маньяк человек или нет.— Уголки губ чуть приподнимаются.— Я, кажется, не маньяк.

Я смотрю на его руки. Спокойные, крупные, лежат на руле расслабленно. Без обручального кольца.

— Условия? — спрашиваю я.

— Коммуналка и порядок в квартире. Вытирать пыль, мыть полы, не устраивать оргий. Оргии я не одобряю.

— Я не устраиваю оргии.

— Значит, сойдёмся.

Я молчу.

— Подумайте, — говорит он. — Я отвезу вас куда скажете. В гостиницу, к дальним родственникам, на вокзал. Но вариант с квартирой — рабочий.

— Вы всегда так помогаете незнакомкам?

— Только мокрым.

Я почти улыбаюсь.

— Хорошо, — соглашаюсь. — Давайте попробуем.

Кирилл кивает. Выезжает с парковки.

Мы едем молча. Москва встречает нас огнями — жёлтыми, белыми, холодными. Люди спешат по тротуарам, ныряют в метро, исчезают в стеклянных дверях бизнес-центров. У всех есть дом. У всех есть куда идти.

У меня теперь тоже есть.

Квартира находится в сталинском доме на Фрунзенской.

Высокие потолки, дубовые двери, лифт с кованой решёткой — такие уже не ставят, только сохраняют в домах старого фонда. Кирилл открывает ключом тяжёлую дверь, пропускает меня вперёд.

— Заходите.

Я захожу.

Пахнет пылью и нафталином. И чем-то ещё — старым деревом, высохшими цветами, временем, которое остановилось два года назад.

— Вот прихожая, — Кирилл зажигает свет. — Спальня направо, гостиная налево, кухня в конце коридора. Ванная, туалет, балкон.

Я иду по коридору. Провожу пальцем по подоконнику — чисто. Значит, он действительно приезжает, проверяет, убирает.

На стене в гостиной — вышивка крестиком. «Дом там, где сердце». Ровные стежки, аккуратные края, немного наивные розы по углам.

— Мама вышивала, — вздыхает Кирилл у меня за спиной. — Она вообще всё руками делала. Вязала, шила, консервацию крутила. Я в детстве думал, что все мамы такие.

— А потом?

— Потом вырос.

— И что?

— И понял, что не все. Только моя.

Я смотрю на вышивку.

— Красиво.

— Да.

Он стоит у двери, не заходя в комнату. Даёт мне пространство, не давит, не торопит.

— Полотенца в шкафу, бельё чистое, посуда есть. В холодильнике пусто, но магазин в соседнем доме. Если нужно что-то срочно — я могу съездить.

— Нет, спасибо. Завтра схожу.

Он кивает.

— Я оставлю ключи. Мой номер — у вас есть.

— Есть.

— Тогда я пойду.

Я провожаю его до двери. Он надевает пальто, поправляет воротник, поворачивается ко мне.Медлит.

— Маша.

— Да?

— В паспорте штамп о разводе — это просто бумажка.

Я смотрю на него пустыми глазами. Не понимаю, о чём он говорит.

— Вы всё равно уже не та женщина, которая вчера утром варила ему кофе.

Он говорит это тихо. Без пафоса. Без попытки утешить. Просто — констатирует факт.

Я молчу.

— Спокойной ночи, — говорит он.

— Спокойной ночи.

Дверь закрывается.

Я стою в прихожей чужой квартиры, среди запахов чужой жизни, под вышивкой, которую вышивала чужая мёртвая женщина.

Иду на кухню.Открываю кран. Жду, пока вода станет холодной. Пью прямо из ладони — жадно, большими глотками. Вода течёт по подбородку, капает на свитер.

Сажусь на табуретку.

Здесь, на Фрунзенской, очень тихо.Москва горит огнями. Чужие окна, чужие жизни, чужие праздники. Где-то там, на Соколе, в моей бывшей квартире, стоит хрустальная ваза с сорока пятью алыми тюльпанами.

Я оставила их там.

Воды им хватит на три дня. Потом они завянут. Опустят головы, осыплют лепестками полировку стола. Никто не сменит им воду.

Я достаю телефон.

Сообщение от Алёны: «Мам, ты где? Папа сказал, ты уехала к подруге. Всё нормально?»

Я набираю ответ: «Всё хорошо. Я позвоню завтра».

Отправляю.

Сижу в тишине.

Мне тридцать семь лет. У меня нет дома. Нет машины. Нет мужа. Дочь — на его стороне. Я обхватываю себя за плечи. Крепко, до боли в пальцах. До синяков.

— Ничего… — шепчу я. — Ничего.

В доме напротив зажигаются окна.

Я сижу и считаю их. Одно. Второе. Третье. Четвёртое.

За ними люди. Они ужинают, смотрят телевизор, спорят, мирятся, любят друг друга. У них есть завтра. У них есть послезавтра. У них есть жизнь.

У меня теперь тоже есть.

Чужая квартира. Чужая жизнь. Чужая вышивка на стене.

«Дом там, где сердце».

Я закрываю глаза.

Я не знаю, где моё сердце сейчас. Кажется, я оставила его в луже на обочине, вместе с самоуважением