Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

представляет собой возможность быстро подняться по карьерной лестнице, что можно сделать довольно легко, учитывая вероятное наличие у его родственников знакомств в высших кругах Асунсьона. Владимир же надеется, приобретя полезное знакомство, после войны конвертировать его во вполне реальную возможность сделать военную карьеру или как-то иначе устроиться в жизни. Но это были только предположения, расспрашивать же Альфредо Алёша считал неуместным.

Когда они вышли из блиндажа и удалились на расстояние, достаточное, чтобы разговор не был слышен, Роберто, во время распития каньи больше молчавший, сказал:

— Ты правильно сделал, что не стал откровенничать с ними. Этот Владимир, хоть и старше по званию, во всём полагается на Альфредо.

Он немного помолчал и добавил:

— А Альфредо совсем не прост. Я слышал о нём. У него хорошие связи в Асунсьоне, ведь это только отец его — бедный эмигрант. Но у него есть прекрасная поддержка со стороны матери, которая происходит из семьи Матиауда. Думаю, после войны он сделает великолепную карьеру. К тому же, как говорят, он действительно очень хороший офицер.

До расположения своей роты они шли молча, Роберто поглаживал по спине своего верного Дона Педро, жмурящегося от удовольствия, и лишь перед самым блиндажом произнёс:

— Матиауда — очень влиятельная семья в Парагвае.

Чако, март 1934 года

Удача прочно прописалась в Асунсьоне. Март, первый осенний месяц Южного полушария, вновь оказался победным для армии Парагвая.

Боливийцы, несмотря на череду поражений, стремились во что бы то ни стало переломить ход войны. Разбросанные по большой территории войска активно применяли радиосвязь, чем и воспользовались парагвайцы. Они сумели перехватить передачи противника и разгадали код, который тот использовал для шифровки сообщений.

В результате парагвайцы оказались прекрасно осведомлены обо всех передвижениях боливийцев, а вот те, напротив, совершенно не представляли, кто им противостоит, и даже неплохо поставленная воздушная разведка не смогла прояснить ситуации в мере, достаточной для успешной обороны. В историю войн сражение при Каньяда-Тариха вошло как "битва шифровальщиков".

Командующий парагвайской дивизией, потомок английских эмигрантов подполковник Фернандо Смит сумел окружить боливийский полк, руководство которым было поставлено из рук вон плохо. Командование дивизии находилось за две с половиной сотни километров от расположения полка и отдавало распоряжения, совершенно не представляя, какова обстановка на фронте. В то время как парагвайцы громили деморализованного врага, боливийские генералы устраивали пышные застолья с шампанским и музыкой духового оркестра.

Лишь каждый третий солдат сумел вырваться из окружения. Остальные — а это не меньше тысячи — погибли, дезертировали или были взяты в плен. На боливийское общество поражение при Каньяда-Тариха произвело гнетущее впечатление. На фронт отправились добровольцами даже футболисты, тренеры и врачи футбольных клубов, увеличив численность войск на пятьсот бойцов.

Батальон Гусятникова участвовал в сражении во втором эшелоне, поэтому вступил в бой, когда боливийцы уже подались назад и перед наступающими стояла задача не допустить выхода противника из окружения. После окончания сражения ударные подразделения, на которые выпала главная тяжесть боя, отвели на отдых, а на подчинённых майора Гусятникова была возложена обязанность по конвоированию и охране пленных.

К удивлению как Алёши, так и Роберто, среди боливийцев оказалось значительное количество гуарани, которые ещё во время сражения, услышав со стороны противника знакомую речь, просто отказывались сражаться и бросали оружие. По их изумлённым лицам сразу было ясно: командование не удосужилось оповестить гуарани, что войска противника едва не полностью состоят из их соплеменников.

Пленных отправляли в тыл под очень небольшим конвоем. Впрочем, сдавшиеся и не собирались бежать: боливийское командование, немало озабоченное вооружением и боевым снабжением новых частей, почти не обращало внимания на плохие бытовые условия для рядового состава, и солдаты нередко просто голодали. Те, кто был настроен патриотически, сумели пробиться к своим, остальным же было всё равно, лишь бы остаться в живых на войне, сути и цели которой они не понимали.

Наутро после битвы командование планировало отконвоировать пленных в тыл, а пока рота Фернандеса охраняла боливийцев, расположившихся на свободной от растительности площадке, — сто три человека. Метрах в двухстах справа и слева поднимались дымы костров: это готовили ужин соседние парагвайские подразделения, охраняющие другие группы пленных.

Несколько бойцов Алёшиного взвода, закинув свои маузеры за спину, прохаживались вокруг сидящих прямо на земле боливийцев. Сначала солдаты посматривали на охраняемых с опаской. Их было довольно много, и если вдруг решатся напасть, погибшие будут обязательно: вырвать из рук конвоира винтовку несложно, ведь здесь, в полевых условиях, не было ничего, что отделяло бы пленных от охраны. На всякий случай Алёшины бойцы держали дистанцию метров двадцать, но преодолеть её, прежде чем часовые откроют огонь, было несложно. Но пленные вели себя спокойно, не выказывая ни страха, ни сожаления, ни радости, что теперь им не грозит смерть от пули, напоминая стоиков с их безразличием к адиафоре[61], не имеющей значения для достижения гармонии и счастья.

Остальные солдаты роты Фернандеса, расположившись чуть в стороне, тоже развели костры и начали варить ужин. Солнце уже клонилось к закату, в траве громко трещали шумные тропические кузнечики. Гусятников в расчёте на пленных распорядился засыпать в котёл побольше крупы. Солдаты открывали штык-ножами консервные банки с мясом, перешучиваясь между собой и даже перебрасываясь словами с пленными. Всё было невероятно спокойно, даже не верилось, что всего несколько часов назад эти люди стреляли друг в друга и были готовы всадить штык в живот врага или проломить голову прикладом в рукопашной схватке. Казалось, окончание сражения если и не сразу сделало их друзьями, то настроило предельно терпимо. На лагерь словно опустилось какое-то умиротворение, и Алёше даже показалось, что его гладит по сердцу чья-то большая, сильная и добрая рука. Врагами боливийцев он сейчас не ощущал. Как будто его взвод не участвовал в конвоировании и охране пленных, а на привал расположились бойцы одного полка.

Он встряхнул головой: не хватало ещё расслабляться! Он на войне, и на нём лежит ответственность за солдат его взвода. А если командир не будет предусмотрительным, это грозит людям, которые в него верят, ранением, пленом или смертью. Он вспомнил, как при первом появлении в расположении своей части выказал недовольство, когда полковник не стал сразу назначать его на должность командира взвода, хотя знаний у него было достаточно. Кое в чём он превосходил даже Роберто, а уж бывшего командира роты, что погиб на дороге между Сааведрой и Алиуатой — и подавно. Всё правильно сделал полковник: пусть он знает и умеет многое, но, кроме этого, существует