Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

ещё один фактор, делающий из человека, знакомого с военным делом, настоящего офицера. Алёша затруднился бы чётко сформулировать, что представляет собой этот фактор. Наверное, хладнокровие в экстремальной ситуации, способность постоянно быть, что называется, начеку, ожидая в любой момент нападения или просто изменения обстановки, способного повлиять на его подчинённых. Тут и способность, подобно шахматному гроссмейстеру, просчитать последствия своих действий на несколько шагов вперёд, и знание человеческой натуры — глупо ведь считать, что солдаты станут уважать командира только за то, что на его погонах офицерские звёзды. И многое другое.

Он сидел на траве у костра и наблюдал, как солдат, назначенный сегодня в кашевары, мешает в котле варево. Солнце уже коснулось краем линии горизонта и стало чуть прохладнее. В марте, хотя этот месяц и считался номинально осенним, жара стояла такая же, как и в разгар лета. Но Алёша за полтора года парагвайской жизни привык легко переносить непривычные для европейца климатические условия. "Я, кажется, потихоньку становлюсь настоящим парагвайцем, — усмехнулся он про себя, — осталось только жениться на местной женщине, как пророчил Керманов или как сделал отец Альфредо". При воспоминании о Стресснере он сразу подумал и о Владимире. Интересно, жив ли он?

Алёше было неприятно, что его соотечественник чуть ли не в открытую лебезил перед своим влиятельным младшим товарищем в надежде завоевать его расположение. Альфредо произвёл на него впечатление умного и проницательного человека. Скорее всего, он заметил искусственность улыбок Владимира и его стремление уходить от вопросов, которые могут задеть самолюбие юного представителя могущественного парагвайского клана. Впрочем… впрочем, не стоит торопиться. У каждого человека могут быть минуты слабости. Да кто он, Алексей Степанов, такой, чтобы осуждать человека, который на десять, а то и пятнадцать лет старше? Что он знает о том, через что пришлось Владимиру пройти, какие у него обязательства перед близкими людьми, и вообще… Что именно "вообще", Алёша ещё не придумал и решил, что не стоит забивать голову мыслями, не имеющими отношения к той задаче, которая поставлена перед его взводом. Он уже хотел подняться, чтобы проверить, насколько тщательно его солдаты несут службу по охране пленных, но в этом момент его плеча коснулась тяжёлая рука, и на траву рядом с ним опустился Роберто. У его ног растянулся верный Дон Педро.

— Сиди уж, — сказал Фернандес, — не надо беспокоиться.

Алёша всё же оглянулся на пленных: часовые исправно прохаживались туда-сюда, бросая внимательные взгляды на боливийцев. Никто не отвлекался от наблюдения и не собирался по двое или по трое, чтобы поболтать с товарищами. Уже начинало темнеть, и искры костра, взлетая над котлом с булькающей похлёбкой, казались живыми звёздочками. Роберто выглядел грустным, чего Алёша за ним до сих пор не замечал ни разу. Он мог быть деловитым, сердитым, яростным, мог смеяться или улыбаться. Улыбка делала его каким-то очень добрым и… мудрым, что ли? Как многие физически и духом сильные люди, Роберто мог себе позволить быть добрым, а мудрость — она ведь всегда с добротой под ручку ходит. Мудрый не может быть злым, ведь мудрость по сути — способность видеть далеко. Нет, не просто предугадывать на несколько шагов последствия своих поступков, а видеть суть вещей, понимать важность каждого человеческого поступка. И злости здесь совершенно не место.

Алёша вспомнил, как незадолго до окончания школы ему довелось посетить несколько открытых лекций по философии в Брюссельском свободном университете[62]. Из прослушанного он прочно усвоил, что доброта — суть созидание, а зло, какими бы громкими фразами и благими намерениями оно ни прикрывалось, — путь в первородный хаос, крах всего того, что человеческая цивилизация создавала тысячелетиями. Правда, доходчиво объяснить, как отличить одно от другого, читающий лекции профессор так и не сумел. Или Алёша не понял.

— В гуманитарной области знания, — вещал лектор, — всё очень зыбко, аморфно и неопределённо. Это ведь не точные науки, где фундаментальные законы мироздания не позволяют иметь двух ответов на один вопрос. А в философии такое очень возможно. И даже более чем очень. Взять, например, дискуссию о том, что первично: бытие или сознание? Вопрос короткий, а ответа на него не найдено до сих пор. Более того, вопрос этот породил огромное количество разнообразнейших философских школ и направлений и глобальный идеологический конфликт между атеистами и верующими.

Для себя Алёша решил, что не стоит доверять первому впечатлению. Человек может иметь злодейское выражение лица и говорить ужасные вещи, но при этом оставаться добрейшим существом и совершать хорошие поступки. "Презумпция доброты, — снова вспомнил Алёша лекцию, — то есть человек должен считаться добрым, пока своим поведением не докажет, что он — злой!" И снова задумался.

Боливийцы в бою пытались убить его солдат, да и самого Алёшу. Это как считать? Доказали они своим поведением, что являются злыми? Формально — да. Но сейчас, глядя на пленных, Алёша их таковыми не ощущал. Обычные люди, которые ничем не хуже солдат его взвода. Да и он ведь пытался убить тех, кто сейчас сидит неподалёку под охраной его бойцов, которые, без сомнения, откроют огонь, если почувствуют опасность. Тогда выходит, с точки зрения боливийских солдат, злом является он, Алёша? Но это ведь невозможно! Получается, зло — понятие относительное? И это тоже невозможно. Зло — это зло! Чёрт, сатана, дьявол — безусловное, абсолютное зло. А с точки зрения чертенят из пекла как будет?

Запутавшись в рассуждениях, Алёша стал просто смотреть на костёр. Уже совсем стемнело, огонь догорал — в нём больше не было необходимости.

— Минут через десять — пятнадцать ужин будет готов, — произнёс повар, пробуя похлёбку.

Роберто молча сидел, посасывая через трубочку тере-ре — напиток, к которому за время боевых действий пристрастились все бойцы, в том числе и Роберто с Алёшей. Терере представлял собой тот же мате, только заваривали его не горячей, а холодной водой. На передовой разводить костёр для нагревания воды было опасно, поэтому солдаты нашли выход из положения, заливая измельчённые листья падуба холодной водой.

Рядом с Алёшей опустился на землю человек в военной форме. Возрастом значительно старше солдат из роты Роберто, и лицо его было незнакомо. В левой руке он, как и Роберто, держал калебас и посасывал через деревянную трубочку терере. Впрочем… над калебасом поднимался хорошо видимый в угасающем свете костра пар. Выходит, он заварил содержимое горячей водой, но как? Костёр в расположении роты Фернандеса лишь один, а незнакомец только что подошёл, следовательно, нагреть воду он мог где-то в другом месте.

И тут Алёша внезапно осознал, что военная форма на