Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

— Больно?

— Нет, мама, — почти искренне ответил он, — я ведь уже выздоравливающий. Иначе меня из госпиталя не выпустили бы.

Она уткнулась ему в плечо, не доставая даже до подбородка. За десять месяцев, прошедших с того дня, как Алёша расстался с родителями, он не вырос ни на сантиметр, да и в плечах не стал шире. Но как-то так оказалось, что мама стала почти на голову ниже его. В нём появилось нечто, чего не было в его бытность в "Надежде". Сам он не смог бы чётко сформулировать, что именно, — он даже не заметил ничего, но вот отец сразу почувствовал, что же в нём изменилось. Он стал твёрже и жёстче, что происходит со всеми, кто воевал и не сломался. Алёша и раньше имел собственное мнение по многим вопросам, но, не считая себя взрослым, держал его при себе. Теперь же он не видел необходимости ничего скрывать, впрочем, как и выпячивать тоже. И был готов настоять на своём, если понадобится — достаточно жёстко. И самое главное — в него стреляли и пытались убить, и он стрелял тоже и оказался удачливее своих врагов. Он стал спокойнее относиться к смерти.

Всё это Николай Сергеевич разглядел сразу, лишь посмотрев в его глаза. Ирина Васильевна почувствовала изменения в сыне по-женски — быстрее и острее мужа. И Алёше показалось, что в её глазах при осознании этой перемены мелькнул испуг. Повисла пауза. Мать стояла, обняв сына, не решаясь отступить даже на полшага, чтобы взгляд в эти родные и незнакомые глаза не подтвердил первую мысль — сын стал другим. И… чужим?

Неловкую обстановку разрядил Николай Сергеевич:

— Что ж мы стоим? Пойдём, Ириша, познакомим нашего старшего с братом и сестрой.

— Да-да, — ответила Ирина Васильевна, пряча влажные глаза, — конечно, пойдём.

Они прошли в дом и на цыпочках перешагнули порог детской. В двух деревянных детских кроватках спали, раскинув в стороны ноги и руки, два карапуза — розовых родных комочка в свободных распашонках из тонкой байки. Они были совершенно одинаковы, отличаясь лишь цветом окаймляющей чепчики ленты. Алёша склонился над одной кроваткой. Младенец спал, забавно оттопырив нижнюю губу.

— Это кто? — шёпотом спросил он.

— Алёша! — с укоризной посмотрела на него Ирина Васильевна. — Видишь, розовое — значит, это Серафима. У Сашеньки синий цвет. Должен бы знать.

Верно! А Алёша совершенно забыл об этой традиции. Интересно, в Парагвае она тоже в ходу? Он повернулся к Александру и прошептал:

— Ну, здравствуй, брат.

Саша, словно услышав сквозь сон его слова, заёрзал, заворочался в кроватке и, наморщив нос, чихнул.

— Пойдёмте во двор, — сказала Ирина Васильевна. — Пусть поспят. Отдохну хоть.

…Алёша бездельничал. После Есенина он прочитал все немногочисленные русские книги, которые нашёл в доме. Кажется, отец начал собирать библиотеку, но пока не слишком преуспел в этом. Потом хозяин бакалейной лавки, расположенной через два дома от них, усатый пожилой парагваец с грустными глазами, по имени Рамон, чрезвычайно хорошо относившийся к Алёше, как к воевавшему иностранцу, дал ему переведённый на испанский язык роман "Сокровища президента Парагвая" пера итальянца Эмилио Сальгари о событиях семидесятилетней давности — войне Тройственного альянса, в которой Парагвай сражался против коалиции Бразилии, Аргентины и Уругвая. Роман был историко-приключенческим, но с сильным креном в сторону приключений и в ущерб историчности. Читался он легко, и Алёша проглотил книгу за один день. Подумал, что идея путешествия героев произведения по воздуху наверняка навеяна Сальгари жюль-верновским романом "Пять недель на воздушном шаре", только у Жюля Верна описание было всё же правдоподобней.

Когда он возвращал книгу бакалейщику, тот посмотрел на него своими грустными глазами:

— А у меня ведь сын тоже там был. В последнее наступление.

Алёша растерялся. Он уже начал привыкать к мирной жизни, и то страшное поражение осталось где-то далеко, стало забываться — не насовсем, нет! Воспоминания о нём просто начали терять свою остроту, уступая место насущным заботам.

— Он жив? — спросил Алёша, не зная, что ещё он может сказать застывшему в тревожном ожидании отцу солдата.

— Известий нет. Он у меня пехотинец. У них тоже был русский офицер. Он погиб.

Алёша понял, что сын бакалейщика служит в дивизии, где начальником штаба был Николай Гольдшмидт. Губы Рамона начали дрожать:

— Как думаешь, может, он живой?

— Не знаю, — медленно ответил Алёша. Ему очень хотелось обнадёжить Рамона, но это было бы неправильно. Ложь всё равно всплывёт, и тогда горе отца, если сын, которого он посчитает выжившим, погиб, будет стократ сильнее. — Мы перешли Пилькомайо. Может, он сделал то же. Нас аргентинцы отпустили, но, может, кого-то они интернировали до конца войны.

— Да! — Глаза парагвайца загорелись. — Я тоже так думаю.

На душе у Алёши было нехорошо. Вроде и не соврал, а всё равно как будто соврал. Дай Бог, чтобы сын бакалейщика вернулся домой!

В ближайшую среду он отправился в госпиталь, где доктор Антонио внимательно осмотрел его рану, оптимистично цокнул языком и сказал:

— Великолепно, молодой человек! Вижу, проживание в отчем доме пошло вам на пользу.

Доктор Антонио заново обработал рану и наложил чистую повязку. Вокруг бинта сильно чесалось, но Алёша знал, что это — свидетельство успешного процесса заживления. Заметив, что он поглаживает область ранения, доктор Антонио звонко шлёпнул его по руке, шутливо прикрикнув:

— Отставить, второй лейтенант! Как старший по званию, приказываю не тревожить рану! Терпи, Алехо[84], терпи.

— Слушаюсь! — так же шутливо вытянулся Алёша, решивший, что почешет отчаянно зудевшее место, когда окажется вне зоны видимости строгого доктора.

Закончив перевязку, доктор Антонио сказал:

— Есть для тебя приятные новости. В госпиталь звонили по телефону из министерства обороны, велели тебе зайти к ним, как только сможешь самостоятельно передвигаться.

— Зачем? — удивился Алёша.

— Они тебе недоплатили офицерское жалованье, поэтому бери с собой сумку — получишь всё сразу.

Алёша вспомнил, что ему и сержантское-то жалованье из-за постоянных боёв заплатили не за все месяцы, и подумал, что этих денег должно хватить на то, чтобы отец расплатился за дом. Он с благодарностью кивнул доктору Антонио.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, он из госпиталя сразу отправился в министерство. Там его долго гоняли из одного кабинета в другой, что-то пересчитывали, и наконец страшно занятый и страшно важный пожилой кассир в очках с толстыми линзами отсчитал положенную сумму.

Алёша с удовольствием принял увесистую стопку разноцветных денежных пачек и подмигнул похожему на русского путешественника Пржевальского неизвестному ему парагвайскому герою с пышными усами, смотревшему на него со старой купюры в десять песо[85]. Кассир извлёк из