Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

как почти после каждого выстрела кто-то падает. "Прямо как на стрельбище", — подумал он, и ему снова стало жалко этих людей. В течение двух минут огонь выкосил почти половину наступающих. Остальные, понимая, что преимущество неожиданности реализовать не удалось, и не желая напрасно погибать, развернулись и бросились бежать, а в спины им летели пули. Вскоре где-то вдалеке послышался стук копыт — оставшиеся в живых добрались до оставленных коней.

Парагвайцы ходили между лежащих тут и там недвижимых тел, собирая оружие и боеприпасы. Алёша, услышав громкий стон, огляделся: один из боливийцев корчился на песке, похожий на сломанную детскую игрушку. Дыхание его было прерывистым, ноги судорожно дёргались, а руки, раскинутые в стороны, шарили по пыли, словно пытаясь что-то схватить. Алёша подошёл к лежащему и опустился на колено. Солдат — совсем молодой, с едва тронутыми нежным пушком щеками — был ранен в живот. По глазам — мутным, неестественно белёсым, стало понятно, что у него болевой шок. На какое-то время взгляд стал осмысленным и сконцентрировался на Алёшином лице.

— Пить, — произнёс солдат, — прошу, дайте пить.

Сказано это было по-испански, но с акцентом, определить принадлежность которого Алёша не мог, хотя с момента переезда в Парагвай успел основательно разобраться в нюансах произношения. Очевидно, раненый принадлежал к одному из живущих в Андах индейских народов.

Алёша достал флягу и отвинтил крышку. Он прекрасно понимал, что при ранении в живот глоток воды способен убить человека, но боливиец и без того умирал, и было бы бесчеловечным отказать ему в последней просьбе. Раненый сделал два глотка, и лицо его исказилось от нового приступа боли. Он несколько раз дёрнулся и затих, глядя широко открытыми глазами — теперь уже не белёсыми, а светло-карими — в ярко-синее после ненастья небо Чако.

Алёша со вздохом завинтил флягу и закрыл умершему глаза. Рядом послышались шаги, и чья-то рука подняла не замеченную Алёшей винтовку боливийца.

— Смотри-ка, — услышал он ироничный голос Мигеля, — а неплохие у них мушкеты. На наши похожи, только короче и легче. Очень удобно. Кто такое делает?

Алёша встал и, взяв у командира роты незнакомое оружие, нашёл фирменный знак изготовителя — буква "Z" в двойном круге.

— "Зброёвка", — сказал он. — Это из Чехословакии. Хорошая винтовка. Чехи взяли маузер девяносто восьмого года за образец, лишнее убрали, нужное добавили. Для кавалерии укороченный вариант — то, что надо. Жаль, калибр не наш.

Оружие и патроны убитых собрали и зарыли в мягком сыпучем песке. Мигель рассчитывал на обратном пути доставить трофеи в Ирендагуэ. Своих убитых закопали, отметив место захоронения кучей камней. Боливийцы же так и остались лежать там, где их застали пули.

По расчётам Мигеля, рота сейчас находилась на расстоянии около пятнадцати километров от Ирендагуэ. Формально приказ был выполнен, но он решил пройти ещё десять километров и на следующий день вернуться к колодцам. Проверив фляги у солдат, с удовлетворением отметил, что большинство отнеслись к распоряжению экономить воду с пониманием и имеют в запасе не меньше двух фляг. Лишь у одного из новобранцев, больше других страдавшего от жажды, осталось только полфляги. Раздражённо глядя на солдата, который под его взглядом съёжился и, казалось, стал ниже ростом, Мигель собирался хорошо врезать ему в челюсть, но почему-то передумал.

— Следите, чтобы этот дурак остальное раньше времени не выпил, — сказал он, обращаясь сразу ко всем, — в Ирендагуэ мы вернёмся не раньше завтрашнего вечера.

Разведывательный рейд продолжился. Опасения Мигеля о присутствии неподалёку значительных боливийских сил оказались беспочвенными. Вокруг не было никого. Рота шла по следам бежавших кавалеристов, прекрасно видимым на песчаном грунте. Время от времени Мигель поднимался на один из встречавшихся на их пути небольших холмов и обозревал округу в бинокль. Но всё было тихо.

Спустя час после начала движения они нашли тело боливийского солдата. Форменный китель на предплечье левой руки был обильно пропитан засохшей кровью: пуля перебила локтевой сустав. Но, очевидно, умер он не от ранения. Лицо его, осунувшееся и измождённое, с потрескавшимися губами, явно говорило, что причиной смерти стала жажда, а рана лишь усилила страдания. Его товарищи даже не сняли с тела закинутую за спину винтовку, оставив погибшего на том месте, где он упал с коня. Очевидно, жажда довела их до исступления, и солдаты помышляли лишь о спасении, пытаясь из последних сил добраться до воды.

Ещё через час нашли другое тело, потом ещё два. Все трое погибших боливийцев не были ранены. Смерть по имени Жажда шла за ними следом, обгоняя самых быстрых коней и убивая сначала слабых, а потом всех без разбора.

После полудня, отойдя от места сражения на десять километров, Мигель приказал расположиться на привал. Солдаты, понимая, что это крайний пункт разведывательного рейда, весело гомоня, быстро натаскали сухой травы и добрый ворох довольно толстых прутьев, неизвестно где взяв их в таком количестве в почти пустынной местности. После обеда Мигель дал на отдых полчаса и сам первым растянулся на песке, положив под голову походный ранец. Неподалёку прилёг Алёша.

— Если бы не ты, то сейчас вся рота лежала бы на песке, — сказал Мигель, — удачно ты тогда проснулся.

— Сам не знаю, как вышло, — признался Алёша, — словно толкнуло что-то. Или сердце застучало.

Мигель внимательно посмотрел на него:

— Знаешь, Алёша, за время войны я пришёл к выводу, что случайностей не бывает. Если тебя что-то толкнуло или сердце застучало чаще, чем ему положено, — это значит, что кому-то там, — он ткнул пальцем вверх, — надо, чтобы ты, а вместе с тобой и все мы остались в живых.

Алёша понял, что хочет сказать Мигель, но он промолчал, вспомнив Роберто и их трёхдневное метание по левому берегу Пилькомайо — среди не слишком густой растительности да с висящими на хвосте боливийцами, которые в прямом бою могли разгромить их быстро и без особого напряжения. Тогда только невероятное чутьё Фернандеса позволило избежать окружения и спасти большую часть роты. Очевидно, мысль Мигеля двигалась в том же направлении, потому что он сказал:

— Мне кажется, ты сегодня сделал ту же работу, что и Роберто тогда, при Каньяда-Стронгест. А ведь он совершенно не знал той местности. И ты сейчас очень вовремя проснулся. Даже не знаю, что думать. Может, и правда Дева Мария нам помогает? Хотя ты не католик.

Он зевнул.

— Действительно, мистика, — задумчиво произнёс Алёша.

Он почему-то вспомнил пленного боливийского колдуна, который легко мог, если бы захотел, избежать плена. Почему же он сдался? Может, потому, что должен был это сделать? Но кому должен? И эта совершенно