Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

невероятная их встреча в госпитале в тот момент, когда Алёша лежал при смерти, а лучшие врачи были бессильны? Да-да, именно бессильны! Теперь он был совершенно убеждён в этом — не зря же при обсуждении его выздоровления в их речи постоянно мелькало стыдливое "феномен", за которым, несомненно, пряталось другое слово. И доктора от медицины, как люди сугубо рационального, научного склада ума, не имели право произносить это слово. Потому что слово это — "чудо".

Алёша задремал, и из состояния неглубокого сна его вырвал громкий крик Мигеля:

— Рота! Приготовиться к выходу. Командиры взводов — проверить подгонку снаряжения! И чтоб ни одна зараза не брякнула, не звякнула! Феликс, бегом ко мне!

Массивный Феликс с радиостанцией за плечами тяжело подбежал к Мигелю и стал в третий раз за двое суток разворачивать радиостанцию для выхода в эфир. О состоявшемся сражении Мигель сообщил Гусятникову во время утреннего сеанса связи, сейчас же следовало информировать командование о выполнении боевой задачи и начале обратного движения. И попутно — свои соображения о состоянии лишённых доступа к воде боливийских подразделений.

Обратный путь занял не больше суток. Перед закатом Мигель по-прежнему, опасаясь нападения, выставил усиленное охранение, но местность, по которой рота возвращалась в Ирендагуэ, была пустынной. На следующий день к вечеру вдали показались укрепления форта. Мигель, сдав пленных и трофейное оружие, отправился к Гусятникову на доклад, а Алёша, оставив своих солдат на попечение сержантов, отошёл в сторону от расположения взвода и уселся на лежащий возле одного из колодцев большой камень, вершина которого была плоской — то ли от природы, то ли её стесали, чтобы использовать камень как табурет. О том, что в этом качестве он используется давно, говорила основательно истоптанная вокруг земля и большое количество сигаретных окурков, раскиданных в радиусе полутора метров.

Заниматься служебными делами Алёше совершенно не хотелось. Он всю дорогу думал о двух убитых вчера боливийцах — диверсанте и о том раненном в живот, которого добил глоток воды из Алёшиной фляги. Кем они были в гражданской жизни и кем могли бы стать после войны?

Диверсант — человек, несомненно, сильный, волевой. Такие становятся хорошими солдатами и командирами. Или бандитами — тут уж какую гримасу скорчит её величество Фортуна. Им самое место среди тех, кто идёт впереди — в самую опасность, в самый огонь. Именно такие люди становятся бесстрашными покорителями и исследователями новых земель — как Ерофей Хабаров[118], Давид Ливингстон[119]или… полковник Фосетт? Пожалуй, да, Персиваль Фосетт по складу характера был таким же человеком, как и убитый боливиец.

Таким людям скучна обыденность, им подавай новые впечатления, опасности, открытия. Если жадная судьба не готова предоставить то, что таким людям необходимо даже не как хлеб и не как вода, а как воздух, жизнь становится для них невыносимой. И тогда начинаются сумасбродства, алкоголь, наркотики, а тут и старуха с косой неподалёку. Что же будут делать такие люди, когда на земле закончатся войны и не останется неисследованных мест?

Второй боливиец виделся Алёше менее чётко. Да и то: смертельное ранение в живот и немногие оставшиеся минуты жизни не способствуют широкому раскрытию душевных качеств. Запомнилось лишь утончённое, одухотворённое лицо и глаза — сначала подёрнутые пеленой боли, а потом прозрачные, словно то небо, в которое они глядели. Кем же он мог быть? Наверняка совсем молодой боец ещё не освоил никакой профессии, но чем-то он должен был заниматься, ведь люди в Латинской Америке рано становятся самостоятельными. Алёше вновь вспомнился последний взгляд умирающего, и в голове всплыли брюсовские строки:

Да, пожалуй. Этот юноша вполне мог бы смотреть своими прозрачными глазами в грядущее, создавая шедевры лирической поэзии, а не в чужое чакское небо, держась в предсмертной агонии за окровавленный на животе китель.

А кем же будет после войны он сам? К военной службе душа у него совершенно не лежала, он давно уже не был тем только что вступившим на самостоятельный путь юношей, который огорчался, что победоносные парагвайцы не оставят на его долю кровавых сражений и увлекательных приключений. Каким же глупым он тогда был! Кровь, смерть, искалеченные тела и души — и ради чего всё это?

Рутина сельской жизни или чиновничья стезя, по которой пошёл отец, была для него ещё более отвратительна. Этот постоянный круговорот, повторение уже виденного, изо дня в день, из года в год одно и то же, одно и то же. Что-то наподобие белки в колесе — постоянный бесцельный бег. Можно, конечно, и к беличьему колесу приладить лопасти и качать воду для полива комнатных цветков — чем-то подобным сейчас и занимается Роберто, — но от этого бег в колесе таковым быть не перестаёт.

— Господин лейтенант! — Громкий голос вывел его из размышлений.

Алёша оглянулся: перед ним стоял Феликс Морено.

— Господин лейтенант, — повторил он, — вас господин майор требует к себе.

Гусятников и Мигель сидели под большим маскировочным тентом за столом, сколоченным из досок от снарядных ящиков, и пили канью. Перед ними на алюминиевом блюде лежала нарезанная варёная говядина, хлеб и стояла ополовиненная стеклянная банка со знакомой Алёше этикеткой, извещавшей, что "такой продукт ели русские императоры".

— Садись, — сказал Гусятников по-русски, не дожидаясь доклада о прибытии и разливая канью в три водочные стопки, — помянем раба божия Виктора.

Алёша вилкой зацепил из банки пупырчатый огурец, и они выпили, не чокаясь. Гусятников, закусив говядиной, закурил "Житан" и выпустил через ноздри две густые струи дыма, став похожим на хмельного Змея Горыныча.

— Ещё один из наших, — сказал он по-испански. — Виктор Корнилович, во времена оны — подполковник второго лейб-гусарского Павлоградского императора Александра Третьего полка. Двадцать девятого мая. Ещё в Каньяде этой Стронгест, чтоб ей ни дна ни покрышки.

Последнюю фразу он произнёс по-русски, не найдя в испанском достойного по экспрессии аналога. И добавил, снова по-испански:

— А о Николае Блинове мне только что Мигель поведал, — кивнул он на Алёшиного командира роты.

— Связисты рассказали, — пояснил Мигель. — Служил командиром батальона в восемнадцатом полку. Погиб под фортом Гуачилья. В начале июля.

Гусятников перебил его:

— Связисты сказали, прикрыл собой от боливийского огня неопытного лейтенанта. Понимаешь, Алёша, какая достойная смерть?