#PortoMyLove - Дмитрий Беркут

Я искренне пожал ему руку, не уточняя происхождение информации о моём французском прошлом.

В зал спустилась Роза, жена Педру, и тот, буквально тут же, не обращая на меня внимания, пробасил ей:

– Точно, Руй говорил, в Париже он, с анархистами митинги устраивал, глянь сама, книгу на французском взял и читает.

О боги, подумал я, вот и выяснилось происхождение информации, но она, похоже, претерпела некоторые изменения. К вечеру окажется, что я связной в подпольной организации. А завтра… Но пресекать бесполезно, возражения и оправдания, обычно, лишь всё усугубляют. Слухи – субстанция неподконтрольная. Лишние сами уйдут, народ то все-таки не глупый. Я допил кофе, положил на стойку стопочку монеток на сто сорок эшкудо, ещё раз поблагодарил за книгу, вышел из кафе и направился на склад.

Совсем недавно правительство Португалии начало вводить в обращение новую общеевропейскую валюту «евро». Приучать граждан к новым деньгам, власти решили постепенно, незаметно добавляя общеевропейские либеральные ценности к уже существующей национальной валюте. Один евро – это примерно двести эшкудо. Предполагается, что к две тысячи второму году евро полностью вытеснит эшкудо из наличного оборота, и все ценники будут переведены в единую европейскую валюту. Народ отнёсся к этому нейтрально и больше с любопытством, лишь временами отпуская на счёт новых денег свои шуточки, которые они готовы отпускать абсолютно по любому поводу. В продаже появились даже карманные калькуляторы, настроенные таким образом, чтобы одним нажатием переводить «пауш24», как местные называют эшкудо, в новые «эроши». Несмотря на новизну, евро, на мой взгляд, визуально проигрывают старой валюте – небольшие однообразные и безликие купюры, в противоположность самобытным – с портретами монархов, путешественников и поэтов, с каравеллами под белыми парусами, ярким и гораздо большим по размеру – португальским деньгам. Вот так постепенно и стирается самобытность, причудливость отдельных европейских стран, ведь деньги – это первое на что всегда обращается внимание иностранцев. В какой-то момент я даже принялся откладывать купюры «на память», но на пятитысячной банкноте с Васка-да-Гамой сломался и всё наколлекционированное непосильным трудом спустил в течении пары недель в баре у Антонио.

На складе меня ждал Мигел, мы уселись в его новенький, ещё сверкающий пикап, купленный месяцем ранее в салоне Фольсваген в Каштела-Бранку, закинули в багажник несколько ящиков клементинов и покатили по серпантину куда-то в горы. Мигел вёл спокойно, целиком погруженный в свои мысли. Слева открылся вид на залитую рассветным солнцем долину, с ухоженными террасами и каменными сооружениями для сбора дождевой воды. Небо было ярко синим, а зелёные склоны поблёскивали миллиардами ещё не испарившихся капель росы. Я сидел, молча впитывая это зрелище и боролся с искушением закурить, дожидаясь, когда Мигел, на правах патрона, сделает это первым.

– Красиво, па! Нравится в Португалии? – Мигел чиркнул зажигалкой и немного опустив боковое стекло, струйкой выдохнул дым наружу.

– Да, очень нравится, – облегченно вздохнул я и тоже закурил, – чем сегодня будем заниматься?

– Ты – ничем. Будем ездить по кинтам, я буду разговаривать со своими старыми партнёрами, а ты – ждать меня в машине.

Я не стал спрашивать для чего в таком случае нужен я, так как давно уже понял, что этот вопрос можно задать абсолютно в любой день – всю мою работу они могли бы с лёгкостью и без ущерба разделить поровну на всех остальных.

– Хорошо, – ответил я, – почитаю книгу.

Мигел заинтересованно покосился на книжку, которую я выложил на торпеду

– Что это у тебя за книга?

– Французский разговорник, Педру подарил.

– Фооодес!25 Ты сначала по-португальски научись говорить! Персебеш? Педру ему подарил! Кораль-то-фута… Педру-бармен подарил ему книгу на французском! Видали? Фодес! Тот самый Педру, который к пенсии открыл свой бар потому что всю жизнь сборщиком на «Рено» впахивал! Кораль-то-фута! Сначала на Францию горбатится, потом разговорники раздаривает! То-фудид-ком-ишту, фооодес, кораль-па!

Когда Мигел начинал ругаться, мне всегда было смешно, так как всё это казалось очень несерьёзным. Для местных мат был скорее неким ироничным акцентом, чем выражением негатива. Эта брань никогда не была достаточно серьёзной для того, чтобы мне пришлось хоть немного напрячься.

Вскоре мы припарковались у ворот какой-то кинты и Мигел, сунув под мышку папку с бумагами, ушел. Я уселся поудобнее и принялся изучать книгу, но уже через двадцать минут понял, что разговорник этот абсолютно бесполезен. Все мои познания во французском были ограничены устным бытовым языком изобилующим парижским арго, и я, пролистав страниц пятьдесят, не нашел ни одного знакомого слова. Может быть, дело ещё и в сложном написании довольно простых на слух слов, которые мой мозг просто не идентифицировал в тексте.

– Много выучил? – с усмешкой спросил Мигел, снова запрыгнув в машину и втопив с места дальше по трассе.

– Да фигня какая-то, ничего не понимаю.

– Оставь это, учи в разговорах, надёжнее. Персебеш?

– А как книги читать?

– Много ли добра от тех книг? Расскажи лучше, что ты во Франции делал?

– После моих рассказов странные слухи ходят, – буркнул я, и тут же об этом пожалел.

Мигел посмотрел на меня гневно и в тоже время немного обиженно.

– Ора-бень, ты хочешь сказать, что я их распускаю? Народу нужно о чём-то судачить, а ты новый человек26.

Мне понравилось, что Мигел сказал «новый человек», а не «русский» и я поспешил рассказать ему что-нибудь веселое из моей непростой жизни на парижских улицах. Так, без особой спешки, мы съездили ещё на три кинты, и к обеду, забравшись достаточно далеко в горы, завалились в маленькую таверну в одном из поселений.

Мигел представил меня хозяйке заведения – Даниеле – красивой, статной португалке лет тридцати пяти со смоляными волосами чуть ниже плеч. Затем заказал нам жареного мяса с бобами и бататом, оставил меня пить тинту с оливками, а сам скрылся с ней в комнате со входом за стойкой бара – «обсудить дела».

Когда минут через сорок они вышли, я все понял. На лице Даниелы играл румянец, она смеялась, глаза её поблёскивали. Мигел же излучал потоки самодовольства. К тому времени мясо было готово, и мы плотно подкрепившись (а в Португалии невозможно подкрепиться не плотно), выгрузили Даниеле ящики с клементинами, и распрощавшись, выехали в обратную сторону, к трассе на Ковыля.

Через пять минут пути Мигел нарушил молчание

– Понравилась тебе Даниела?

– Да, очень красивая.

– Она моя намурада27.

– Это было заметно.

– Хотел бы?

Я недоверчиво посмотрел на Мигела

– Но это же твоя намурада.

– Я плачу ей деньги, – усмехнулся он, – когда-нибудь ты разбогатеешь, и тоже сможешь завести любовницу.

Я задумался, пытаясь сформулировать фразу так, чтобы его не обидеть.

– Но если ты платишь, то это уже не любовница, а проститутка, – не нашел ничего лучше сказать я.

Мигел не обиделся, но развернулся ко мне и, не глядя на трассу, принялся объяснять

– Проститутка спит со всеми, понимаешь? Даниела спит только с теми, кто ей нравится. У неё есть своё дело. Таверна. У неё есть пенсао28 и девочки, которым она сдаёт комнаты.

– Все-таки проститутки?

– Девочки – да, но ей это не нужно, она спит только с теми, кто ей нравится.

– А зачем тогда платить, если она не нуждается?

– Экий ты непонятливый, – Мигел укоризненно посмотрел на меня, – мужчина должен быть щедрым, это подкрепляет женскую любовь. А я богат. Я очень богат.

Мигел любил говорить мне о своём богатстве, в наличии которого я нисколько не сомневался. Судя по количеству принадлежащих ему плантаций, разбросанных по всей стране, техники, домов и прочего имущества – он действительно был далеко не беден. Но если взглянуть на него ранним утром, одетого как деревенский мужик и рассекающего по полю на тракторе, возникал некий диссонанс образа.

– И все же, ты женат, у тебя большая семья, а я ещё нет, мне нужны отношения, а не женщина в пенсао.

– Иииису29. Ты прав, руссо! – наконец-то