Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

Началась паника. Лишь наиболее стойкие части пытались задержать противника, давая командованию время на принятие решений и переброску войск. Их сопротивление помогло задержать наступающих, и тридцать километров от переправы до городка Чарагуа войска преодолевали десять дней. В город парагвайцы вошли только пятнадцатого апреля.

Большинство жителей Чарагуа, где проживали исключительно гуарани, родственные солдатам наступающих полков, восприняли приход говоривших с ними на одном языке бойцов с доброжелательным нейтралитетом, а кое-кто прямо помогал парагвайцам. Но после первого успеха пришло понимание, что воевать по-прежнему не получится. Это осознали все — от рядовых солдат, робко посматривающих на теряющиеся в тумане горные вершины, до высшего командования, озабоченного снабжением войск боеприпасами и питанием.

Гусятников, обозревая район наступления, хмурился. Боливийцы хорошо подготовились к боям в горах. Господствующие высоты оседлала артиллерия, и выбить её оттуда было почти невозможно. Кроме этого, боливийцы, осознавая угрозу дальнейшего развития парагвайского наступления, стягивали на опасный участок дополнительные силы.

— Пора бы и честь знать, — бормотал Гусятников, мысленно представляя, какой путь проделывают патроны для их маузеров, прежде чем солдат нажмёт на спусковой крючок, отправив пулю калибра семь миллиметров в сторону боливийских позиций.

Уже сейчас в батальоне ощущался недостаток боеприпасов. Боливийцы, маневрируя в привычных для себя условиях, создавали угрозу для парагвайских войск, не имевших единого фронта даже на малых участках боестолкновения. Ощущая усилившееся давление и опасаясь окружения, парагвайцы начали отходить, и двадцатого апреля Чарагуа был оставлен. Уже на окраине города Алёша оглянулся: вслед уходящим солдатам смотрели смуглые лица жителей — мужские, женские, детские. Бесстрастные, суровые и непостижимые, как Анды. Стало грустно — словно он предал этих людей. Вместе с отступающими шли и те, кто за время недолгого присутствия парагвайцев слишком явно радовался их приходу и теперь опасался мести возвращающейся армии.

Но, действуя слишком медленно, боливийцы не сумели разгромить втрое уступавшего им в численности врага, к тому же оставшегося почти без боеприпасов. Парагвайские части спокойно переправились через Парапити — на этот раз в противоположную сторону — и заняли оборону. К Алёшиному взводу прибился Хосе — подросток с окраины Чарагуа. Он живо интересовался всем, стараясь услужить бойцам, и имел такой восторженный и добродушный вид, что все относились к нему с доброжелательным покровительством, стараясь по мере возможностей показать, как надо целиться из маузера или окапываться: парагвайцы оборудовали на берегу Парапити позиции, намереваясь закрепиться, чтобы не дать врагу развить наступление.

Хосе работал вместе со всеми, а когда к вечеру позиции были готовы, заявил:

— Только зря вы их здесь ждёте. Они пойдут в другом месте.

Алёша и Мигель, который пришёл проверить готовность второго взвода к обороне, переглянувшись, повернулись к нему.

— Почему? — выразил общую озабоченность Мигель.

— А здесь, видите, порог и небольшая заводь? Здесь вода спадает немного. А в других местах — очень сильно спадает. Даже без моста и без лодок можно перейти. Просто пешком. Там они и пойдут.

— Почему вода спадает? — спросил Мигель. — Река ведь большая, пешком никак не перейти.

— Парапити с гор течёт. Как солнышко пригреет, воды много становится. А ночью холодно, воды мало. Под утро так мало становится, как будто не река это, а ручей. Здесь это не очень заметно, а в других местах, где русло прямое и порогов нет, — очень хорошо заметно. У нас все это знают. Есть такие места, где пастухи рано утром даже овец перегоняют через реку.

— Что ж ты сразу не сказал? — помрачнел Мигель.

— Меня никто не спрашивал. Я думал, вы знаете. Мне сказали копать, я и копал.

Мигель раздражённо плюнул и бегом направился в сторону, где расположился Гусятников. Пробежав метров двадцать, он обернулся:

— Хосе, быстро за мной. Алёша, поднимай взвод, через десять минут выходим.

Через десять минут батальон в полном составе покинул удобные, хорошо оборудованные позиции, в которых не было никакого смысла. Впереди рядом с Гусятниковым шёл Хосе, указывая, где находится наиболее подходящее для переправы место. В том, что боливийские военные превосходно осведомлены о необычном водном режиме реки Парапити, ни у кого сомнений не было.

Солнце закатилось с непривычной для парагвайцев быстротой. Впрочем, в горах это всегда происходит быстро. Когда батальон уже подходил к указанному Хосе месту, совершенно стемнело. Луна светила в последнюю четверть, и за облаками её скудное присутствие обозначилось лишь намёком на бледное белёсое пятно.

Впереди послышался какой-то шум: хруст гравия, негромкий говор, редкое металлическое звяканье. Глаза Гусятникова сузились.

— Приготовиться к встречному бою, — негромко скомандовал он.

Сначала ближайшие к нему, а затем и все остальные солдаты, хорошо обученные в лагере под Асунсьоном, рассыпались по местности, занимая оборону для отражения приближающегося противника. Ни о каких позициях не могло быть и речи, каждый укрылся за ближайшими кустами или валунами, а некоторые в надежде на темноту просто отбежали в сторону, сдёргивая с плеча винтовки, и заклацали затворами, загоняя патрон в патронник. Возникший при этом шум был слишком громким, чтобы остаться незамеченным противником. Хруст гравия впереди затих, и звонкий голос произнёс:

— Не стреляйте! Свои!

— Не стрелять! — закричал Гусятников, опасаясь что кто-нибудь из солдат пальнёт из маузера на звук голоса, чего делать не следовало совершенно.

Да, стрелять абсолютно не имело смысла. Ведь фраза из темноты прозвучала не по-испански и не на гуарани. Сказана она была по-русски, с тем мягким певучим выговором, который отличает жителей Кубани или Украины.

Метрах в пятидесяти появился луч электрического фонарика, скользнул по земле — и сразу пропал.

— Я подхожу, — произнёс тот же голос по-русски, — фонарик больше не включаю, не стоит демаскировать себя.

Снова захрустел гравий, послышались приближающиеся шаги, и спустя минуту в едва рассеивающем темноту неверном свете четвертной луны перед Гусятниковым предстал высокий худой человек в полевой форме с погонами капитана.

— Здравствуйте, Виктор Андреевич, — произнёс он, протягивая для приветствия руку, — я к вам на усиление. Мне сказали в штабе, что батальоном командует русский, поэтому я и обратился к вам на великом и могучем. Иначе в такой темноте могло возникнуть взаимное непонимание, которое, сами понимаете, чревато стрельбой и человеческими жертвами. Меня зовут Степан Леонтьевич Высоколян.

Пожимая узкую, но крепкую ладонь Высоколяна, Гусятников пытался вспомнить, где он слышал эту фамилию, а в том, что он её уже слышал, сомнений не было, — уж больно необычная. Такая обязательно врежется в память так, что её оттуда никакими клещами не вытащить. В "Надежде"? Нет. В