Доктор Никто - Андор Габор

— Прошу прощения, господа, прошу прощения, — сказал проводник, открывая дверь.

— Что такое? Что такое? Что такое? — всполошился губернатор. — Я, выходит, все-таки задремал.

— Произошла катастрофа… так, пустяки… такое часто случается на путях…

— Что? Катастрофа? — торопливо переспросил Рыбари. — Столкновение? Послушай, милейший, может, мы уже на том свете?

— Нет, слава богу. Мы стоим в Коромпе. Как раз перед нами, у выходной стрелки, столкнулись два товарных состава.

— Нам повезло! — облегченно вздохнул губернатор.

— Путь закрыт, и наш поезд возвращается обратно в Пешт. А запасной поезд уже прибыл из Игло и ожидает пассажиров по ту сторону станции. Извольте пересесть на него. — И, взглянув на Яноша, спросил: — Прикажете подать горячую воду, господин редактор?

— Раз мы остались в живых, несите, — ответил Янош.

Рыбари, сопя, одевался внизу. Янош молча привел себя в порядок. Проводник принес горячую воду и счет, вернул господам билеты, получил чаевые.

Янош зашел в туалетную кабину бриться.

— Ну, братец, — сказал Рыбари, — ты, видать, не трусливого десятка.

— Почему, дядюшка?

— Мы, можно сказать, чудом спаслись от смерти, а ты как ни в чем не бывало принимаешься скрести свое лицо. Я решил даже не умываться в такую рань. Зато если бы под рукой оказалась сливяночка, я бы с превеликим удовольствием выпил. Сейчас только шесть часов.

Янош побрился, надел пальто и вместе с Рыбари вышел из вагона.

На востоке уже брезжило, но здесь, на станции, было темно. Маленькие керосиновые фонари, как везде на венгерских провинциальных станциях, источали жидкий желтый свет. В полутьме копошились люди. Возле станционного здания мелькали штыки и петушиные перья на шляпах жандармов. Мимо пронесли легко раненного машиниста; его черное от копоти лицо было в крови. Среди толпы, в желтом свете фонарей, он казался грешником, явившимся прямо из ада.

— Я дал задний ход! Я дал задний ход! — выкрикивал он, чуть не плача. — Ах, бедный Петер! Он ударился о рукоять тормоза, и рукоять проткнула его. Даже не охнул…

Машинист говорил о кочегаре, который погиб у него на глазах.

— Брр! — содрогнулся Рыбари. — Бедные железнодорожники! Кто же понесет наши чемоданы?

— Пан велкоможне, пан велкоможне! — подскочили к ним два железнодорожных сторожа и объяснили по-словацки, что они понесут чемоданы.

Пассажиры гуськом двигались от станции, в дальнем конце которой что-то светилось странным ржавым светом — одно большое пятно на месте, а вокруг него зыблющиеся красные огоньки поменьше.

— Катастроф! — поясняли сторожа, не знавшие венгерского, ибо вдоль всей нашей границы никто не говорил по-венгерски, кроме корчмаря и исправника.

Приблизившись к ржавому пятну, они увидели над ним белый пар, и Яношу вспомнилась панорама ада, которую он видел в Будапеште на празднике тысячелетия Венгрии. Два вздыбленных паровоза стояли, как два черных зверя, вцепившиеся друг в друга. Вокруг валялись обломки товарных вагонов. Они еще горели, но пламя уже шло на убыль. Из котлов паровозов и шел белый пар. Земля вокруг была скользкая. Казалось, раненые паровозы истекают кровью, и она увлажнила землю. На самом деле это была вытекшая из котлов вода.

Вереница пассажиров здесь сворачивала в сторону. В нескольких шагах от места катастрофы были воткнуты в землю два факела. Они горели с треском и вскипали смолой. Рядом с ними виднелось безжизненное лицо в желтых, черных и красных пятнах, прикрытое каким-то тряпьем. Это был Петер, несчастный кочегар, которого насквозь проткнул рычаг тормоза.

Покинувшие свои теплые уютные купе пассажиры, раздосадованные собственной незадачей и не расположенные лицезреть мертвеца, отворачивали головы и чуть ли не с неприязнью проходили мимо трупа несчастного Петера.

— Да! — произнес Рыбари. — Следовало бы написать в газетах, чтобы не выставляли напоказ покойников, раз уж не могут уследить за тем, чтобы поезда не сталкивались.

Бедный Петер, не ведавший, что он погибнет в Коромпе, у выходной стрелки, смотрел мертвыми глазами на пламя факелов. Янош достал носовой платок и прикрыл им трехцветное лицо мертвеца.

Сторожа-словаки принялись что-то объяснять ему, но он не понял их. Они хотели сказать, что нарядный платок либо сдует ветром, либо кто-нибудь украдет его. (На обратном пути они, по всей вероятности, прихватили платок: мертвому он все равно не нужен.)

Дул холодный ветер с гор, очертания которых уже обозначались на фоне неба. То ли от ветра, то ли от вида мертвого кочегара Яноша бил озноб. Под меховым пальто он был одет по-городскому легко.

— И тебе не помешала бы рюмочка сливянки, братец, — сказал губернатор, не ощущавший холода в своем охотничьем костюме, да к тому же привыкший рано вставать.

Предстояло спуститься с насыпи вниз, где ожидал запасной поезд. Поросший травой откос промерз и обледенел, пассажиры оскальзывались, падали и продолжали путь на спине. То и дело слышалась ругань.

Поезд был неотапливаемый, окна сплошь затянуты корочкой льда. Рыбари кутал озябшего Яноша в свой плед.

— Спасибо, дядюшка, спасибо! — отмахивался Янош от его хлопот.

— Я рад, что могу отплатить тебе за добросердечие, братец. Твои туфли годятся только для спального вагона. Охотник не пускается в дорогу в такой легкой обуви. Всегда может что-нибудь случиться, с неба всегда может полить дождь.

С опозданием на несколько часов, измученные и продрогшие, они в полдень прибыли в Попрадфелку.

Справа, над невероятно грязной и убогой станцией, на шелковом фоне голубого неба сверкали вершины Татр.

Янош смотрел на них во все глаза. До сих пор он не только не видел, но даже не представлял себе подобной красоты. Решительно устремленные в небо белые купола дышали такой чистотой и силой, что он забыл, откуда приехал, кто он и что оставил позади.

— Смотри, смотри! Можешь смотреть! — вывел его из забытья голос Рыбари. — Я тоже так смотрел в первый раз. А я пойду выпью чашечку кофе. Хоть душу согрею после этого холода.

Янош последовал за ним и выпил чашку той коричневой бурды, которую на всех провинциальных станциях со времен изобретения паровой машины упорно называют кофе. (Исключительно по традиции, без всякого на то основания.)

Пока электричка везла их вверх, в Татрафюред, глаза Яноша начали постепенно привыкать к снегу. Навстречу справа и слева плыли снежные поля, и, хотя Янош убежал от слякоти и дождя, эти снежные поля не допускали и мысли о том, что они могут растаять. Твердо и бело смотрели они в глаза солнцу. Еловые боры с мрачной торжественностью стояли вдоль рельсов, припорошенные сверху сахарной пудрой, и при малейшем ветерке стряхивали с себя снег белой завесой. Янош подумал, что, если бы всю эту красоту перенесли