Доктор Никто - Андор Габор
— Прошу! — неприветливо отозвался Янош, так как не имел ни малейшего желания делить купе с кем бы то ни было.
В дверях показалось симпатичное розовощекое седоусое лицо. Над ним — охотничья шляпа с пучком шерсти серны, ниже — кожаная куртка, еще ниже — кожаные шорты, толстые чулки и ботинки на толстой подошве.
— Извините за беспокойство.
— Что вам угодно?
Господин с симпатичным лицом сказал звонким высоким голосом:
— Балинт Рыбари, губернатор комитата Шомодь. — И, прежде чем Янош успел назвать себя, продолжал: — Очень рад, что мне представилась возможность познакомиться с господином редактором.
— Со своей стороны…
— Дорогой господин редактор, извините великодушно, но я человек пожилой и предпочитаю проводить ночь в горизонтальном положении, и, уж во всяком случае, сидя, а не скрючившись в три погибели. К несчастью, по пути в Татры мне пришло в голову заехать к дочери, она вместе с мужем живет тут, неподалеку от Хатвана. Вы, господин редактор, наверно, слышали о ее муже, бароне Тивадаре Форгаче. Все кончилось тем, что я не смог достать билет в спальный вагон и вынужден просить вас приютить меня на ночь. Мне бы только лечь и вытянуть ноги. Уснуть я все равно не смогу в этом тряском поезде.
— Весьма охотно, ваше превосходительство, — сказал Янош.
Особой охоты он, конечно, не испытывал, но ему жаль было обрекать розовощекого старика ютиться где-то в душном углу купе, в вагоне первого класса.
Проводник принес багаж губернатора.
— Два места, ваше превосходительство, — услужливо произнес он, делая нажим на «превосходительство» и этим стараясь загладить свою ошибку, когда по незнанию дважды величал губернатора «их благородием».
— Если господа соизволят поужинать…
— Это было бы неплохо, — сказал губернатор и тут же потянулся за свертком, привязанным к чемодану поменьше. — Дочь завернула мне превкусные вещи. Я еще не ужинал, ведь надо же чем-то заполнить ночь. Так что давайте первые полчаса проведем за ужином.
Янош тоже потянулся за своим элегантно увязанным свертком с ветчиной, которую столичные жители обычно берут с собой в дорогу.
— Жаль только, напитков никаких нет. Когда спешишь, непременно что-нибудь да забудешь!
— Извольте, красное вино, — тут же вошел проводник и, проворно откинув столик у окна, поставил на него бутылку и два бокала.
— Жареный цыпленок, — развернул сверток губернатор. — Недурно. Огурцы — тоже хорошо. Превосходный белый овечий сыр. Рожок с ореховой начинкой. Не изволите попробовать, господин редактор? — стал он потчевать Яноша.
— У меня есть ветчина.
— Пустим на закуску.
И они приступили к трапезе.
— А знаете, братец, — не серчайте, что я называю вас так, ведь вы мне в сыновья годитесь, — меня давно разбирало любопытство узнать, кто же этот Янош Никтоци. Оказывается, вот вы какой благородный человек, даже бесприютному губернатору кров предложили.
— Неужто вы, ваше превосходительство, читаете «Независимость»?
— Конечно, читаю. Когда хочу видеть, как без обиняков говорят правду в лицо моему почтенному правительству, то читаю только «Независимость».
Янош налил в бокалы вино.
Рыбари поднял свой, чокнулся.
— Дай бог тебе здоровья, братец. Будем на «ты», предлагаю, как старший по возрасту.
— Хорошо, — сказал в ответ Янош, успевший уже привыкнуть к этим неожиданным «ты».
— Не удивляйся, что я люблю твою газету. Ты, наверное, не встречал еще ни одного венгра — сторонника правящей партии. Ну, и оппозиционного губернатора тем более. Из убеждения только еврей может поддерживать правительство, а мы с тобой, братец, не евреи.
Рыбари покосился украдкой на собеседника: вдруг его спутник все же еврей.
Взгляд Яноша успокоил его.
— Полно, дядюшка, ты губернатор, твой комитат…
— В моем комитате тоже все в оппозиции. Одни только наши депутаты — приверженцы правительственной партии. Но это другое дело, карьера есть карьера. Не мог же Рыбари вечно оставаться вице-губернатором. А оппозиционер у нас выше вице-губернатора не поднимется. Лучше, если ты еще в чине исправника переменишь свои убеждения. Если б и у нас было так же, как у аггличан, тогда и мы могли бы подумать, как аггличане. (Рыбари произносил «аггличане» вместо «англичане».) Но у нас в правительстве всегда только члены правящей партии. Разве мог бы Кальман Тиса[18] стать премьер-министером, если бы не отрекся от своих прежних взглядов? Министером может быть только тот, кто от чего-нибудь отказывается… (Рыбари произносил «министер» вместо «министр».)
Проводник попросил разрешения приготовить постели.
Господа вышли в коридор и продолжали беседовать там. Вернее, говорил один Рыбари, на которого оказало благотворное действие красное вино.
— Люблю, братец, смотреть на таких молодых людей, как ты. И все-таки жаль мне их: слог у них прекрасный, да ведь на этом не разбогатеешь…
В самом деле, подумалось Яношу: лидеры оппозиции, с которыми он общается, принимают его услуги как должное. Им и в голову не приходит спросить, не нуждается ли он в чем-нибудь? Неприятно было сознавать, что вся его оппозиционность основана на пятидесяти тысячах крон графа Фабиана Фюреди. Сейчас он многое дал бы, чтобы избавиться от этого воспоминания. Но это было невозможно. С графом он с той поры не соприкасался. Оба избегали встреч. Однако они были уверены в том, что партнер будет хранить тайну. Каждый стеснялся другого. Но какое-то внутреннее чувство постоянно подталкивало Яноша покончить с этой стесненностью.
— Можешь занимать нижнюю полку, дядюшка, — предложил Янош Рыбари, когда проводник вышел из купе и сказал, что постели готовы.
— Ты неслыханно любезен, братец, — сказал Рыбари, — конечно, мне труднее было бы забираться на верхотуру.
— Тогда я подожду, пока ты разденешься.
— Хорошо, я мигом стяну с себя этот маскарадный костюм. Видишь ли, когда я еду в Татры, я еще дома напяливаю на себя все это снаряжение. Оно только вам, будапештцам, кажется маскарадным костюмом, а мы, охотники, завсегда привыкши к коротким штанам и куртке.
Рыбари ушел раздеваться, и вскоре из купе донесся его голос:
— Можешь заходить в конуру, братец.
Из-под красного, в черную клетку, одеяла виднелось лишь румяное лицо губернатора. В купе с трудом можно было повернуться. Янош забрался по лесенке на верхнюю полку, осторожно разделся, аккуратно повесил на вешалку одежду и еще раз побрызгал в купе одеколоном, на что губернатор заметил:
— Ты современный человек, братец. Если хочешь поболтать, давай, не стесняйся, я в вагоне не сплю.
Однако не успел Янош завесить лампу одеялом и улечься в зыбкую постель, как Рыбари задал такого храпака, что заглушил решительно все: и стук колес, и скрежет рельсов, и шипение парового отопления.
У губернатора, приверженца правительственной партии, который на протяжении долгих лет служения обществу сохранял верность своим оппозиционным взглядам, совесть была чиста.
Янош проснулся