Доктор Никто - Андор Габор

Февраль в Будапеште выдался хмурый и слякотный, шел дождь, и дул ветер, и люди ненавидели друг друга, словно надоевшие друг другу до омерзения обитатели одной тюрьмы. Город, и без того грязный и смрадный, стал просто невыносим, и всякий, кто мог, бежал из него, чтобы, чего доброго, не повеситься с отчаяния.

На перроне Восточного вокзала, пропитанном запахом овчинных шуб и укропа — запах шуб исходил от пассажиров третьего класса, а укропа от дыма паровозов, — под тусклым светом электрических фонарей бурлил людской водоворот.

Не принимал участия в общей толчее лишь светловолосый господин в шикарном меховом пальто, так как ему не надо было брать билет. Он направился прямо в зал ожидания пассажиров первого класса, предъявил в дверях бесплатный желтый билет, при виде которого контролер откозырял. Светловолосый господин спросил, как спрашивают люди уже заранее осведомленные:

— Когда отправляется пассажирский в Татры?

— В двадцать часов десять минут, — ответил контролер.

— Посадка уже началась?

— Только в мягкие вагоны.

Светловолосый господин показал краешек билета в мягкий вагон и вышел на перрон. Контролер крикнул ему вслед:

— Первый путь, вагон в голове поезда!

Светловолосый господин отыскал мягкий вагон татринского экспресса и обратился к проводнику, стоявшему у входа:

— У меня пятое и шестое места. Багаж здесь?

— Так точно, уже погрузили.

Светловолосый господин дал проводнику форинт.

— Передайте это, пожалуйста, носильщику номер семьдесят два, — попросил он, поднимаясь в вагон. В проходе он отыскал номера своих мест и вошел в купе.

Это был Янош Никтоци, редактор «Независимости», с которым, хотя об этом можно было бы не упоминать, произошла такая большая перемена, что теперь вы вряд ли узнали бы в нем того молодого человека, который, как мы видели совсем недавно, читал в подворотне надпись о запрещении попрошайничать и играть на шарманке. Янош преобразился в элегантного господина с красивой осанкой и уверенной походкой. Привлекательное и прежде, лицо его стало еще более славным и симпатичным. Состоятельность пока что самое надежное средство облагораживания людей. Как ни странно, не только лицо Яноша стало полным и приятно гладким, но и усы стали гуще и, ровно подстриженные над верхней губой, росли теперь благообразно на английский лад; а глаза, голубые от рождения, блестели еще более ярко.

Прошло почти два года с тех пор, как мы видели нашего героя последний раз. Два года, полных работы и суеты. Его благозвучная фамилия Никтоци стала известна в журналистских кругах, и «Независимость», хотя и не с такой легкостью, как предсказывал Прокеш, все же укоренилась в общественном сознании. Она была единственным серьезным органом оппозиции, который умел быть резким и суровым, но не вывешивал через день грязное белье напоказ и не обзывал министров подлыми предателями.

В течение этих двух лет Янош шел по пути успеха, и если редактор вообще может добиться успеха, то он был именно таковым. Он встречался с представителями прессы, с политическими лидерами оппозиции, с банкирами и баронами, встречался всегда и со всеми. Встречался непрерывно. Эти нескончаемые встречи уже начинали его утомлять, и по совету одного из внештатных сотрудников «Независимости» — врача, который все еще захаживал в редакцию публиковать свои научно-популярные статьи по медицине, он решил поехать отдохнуть несколько недель в Татрах. Правда, Янош не очень-то верил этому славному врачу, который наряду с популяризацией медицинских знаний ежемесячно печатал в «Независимости» консультации по косметике — в частности, относительно того, как выдавливать угри, или о тщетности попыток вывести пигментные пятна на лице женщины, — но тем не менее совета его послушался. Как бы там ни было, уставшему редактору Татры не повредят.

Пока прибывали и устраивались остальные пассажиры, Янош извлек из саквояжа небольшой флакон с пульверизатором, чтобы придать специфической атмосфере спального вагона запах, царивший у него дома. Теперь он привык не только безукоризненно одеваться, но и постоянно ощущать приятный запах вокруг себя. В редакции, например, курьеру Йошке под страхом увольнения вменялось в обязанность перед началом работы в пять часов пополудни и в половине десятого вечера обходить с пульверизатором все помещения «Независимости».

— Климатологический курорт! — каждый раз, появляясь в редакции, восклицал Пал Ремете и втягивал носом запах хвойного экстракта.

Окончив опрыскивать купе, Янош достал из саквояжа книгу, на титульном листе которой стояла наискось лиловая печать: «Авторский экземпляр».

Посредине страницы красовалась дарственная надпись, в которой автор просил их благородие поместить доброжелательный отзыв о его книге на страницах газеты.

Янош разрезал первые листы, и взгляд его заскользил по строчкам, но слова и фразы не доходили до его сознания. Он принадлежал к числу тех позитивистов, которым только живой человек может что-то сказать. Книга была для него мертвой буквой, пусть и заслуживающей внимания.

В то время как глаз его связывал буквы в слова, мысли его витали где-то далеко, так что, если бы его вдруг спросили, что он читает, он не сумел бы ответить.

Вошел проводник и попросил предъявить билет; прочитав на бесплатном билете имя владельца, он молча изобразил на своем лице почтительное «О!» и сказал:

— Когда ваше благородие прикажут приготовить постель?

— Не раньше десяти, — ответил Янош.

— Не прикажете ли подать к ужину какого-нибудь вина?

— Бутылочку красного.

— Если вы, господин редактор, не бреетесь по утрам, я разбужу вас за полчаса до Попрадфелки.

— Я бреюсь. Будьте любезны, раздобудьте мне горячей воды.

— Слушаюсь. Принесу из кочегарки.

Проводник откозырял и вышел.

Янош действительно не склонен был отказываться от бритья. За эти два года он усвоил, что человеку, вращающемуся в обществе, всегда следует иметь свежий вид. Лицо никогда не должно выдавать, что на нем, если вовремя не побриться, вырастет борода. Яношу приходилось видеть у себя в редакции поэтов, которые, будучи чисто выбритыми, были красивее самого Байрона. Но если денька два их лиц не касалась бритва, то становилось ясно, что по происхождению они польские евреи и должны были бы стать бохерами.[17] (Неосведомленному читателю скажу, что это иностранное слово означает… А впрочем, не скажу. Оно и так всем известно.)

В Хатване кто-то вошел в вагон и громко заговорил с проводником. Поскольку поезд стоял и было тихо, Янош и через дверь слышал их разговор.

— Послушайте, друг, — сказал новый пассажир проводнику, — я заплачу десять пенгё, если вы устроите мне постель.

— Нет мест, ваше благородие.

— Должны быть.

— Есть одно купе, ваше благородие, в котором едет только один господин. Во всех остальных по двое.

— Кто он?

— Господин редактор Никтоци, из «Независимости».

— Ну что ж, попытаемся.

В