Доктор Никто - Андор Габор

После Эстергома поехали медленнее, так как мощеное шоссе осталось в стороне. Наконец машина свернула к опушке леса и уже совершенно бесшумно побежала по луговой траве к длинной каменной ограде. Перед высокими решетчатыми воротами шофер дал сигнал.

— Дюрика, видимо, уснул, — произнес барон.

Но за воротами на склоне холма тут же блеснул свет, раскачивающийся огонек фонарика. Кто-то подошел к воротам, открыл их, подбежал к автомобилю и, отворяя дверцу, радостно поздоровался:

— Целую руки, ваше сиятельство.

Затем помог барону выбраться из автомобиля и в самом деле поцеловал ему руку.

— Добрый вечер, Дюрика, добрый вечер! Я гостя привез, прибрано ли в комнате для гостей?

— Прибрано, прибрано! — огласил ночную темноту Дюрика.

— Господин Ковач, — окликнул его из автомобиля шофер, — дайте, пожалуйства, ключ от калитки, я поставлю машину в гараж.

Янош не видел никакого господина Ковача. Но Дюрика сунул руку в карман и подал шоферу ключ, из чего Янош заключил, что человек лет пятидесяти — шестидесяти, похоже, управляющий имением, которого барон Фридецкий назвал Дюрикой, а шофер — господином Ковачем, все тот же Дёрдь Ковач, и называть его уменьшительным именем «Дюрика» мог, конечно же, только сам восьмидесятилетний барон.

— Как жена? — спросил барон, направляясь вверх по заботливо посыпанной гравием парковой дорожке. Янош заметил справа и слева подвязанные к кольям виноградные лозы и фруктовые деревья с побеленными стволами, но поскольку было темно, он не совсем был уверен в этом.

На заданный бароном вопрос Дюрика ответил трубным голосом. Из этого трубного ответа Янош узнал, что у жены сильнейший приступ подагры и поэтому она не может выйти встретить его сиятельство. Его сиятельство по-своему истолковал слова управляющего:

— Значит, она здорова? А? Здорова. Самое главное — здоровье!

На вершине холма, за кустами и ветками деревьев, Янош увидел освещенные окна дома.

Через веранду они прошли в некое подобие столовой. Это была большая уютная комната, выглядевшая запущенной. В воздухе пахло не то чтобы затхлостью и плесенью, а стариной.

Над помпезно накрытым столом горела большая керосиновая лампа.

— Располагайся как дома, сынок.

— Сейчас подам халат, их благородию тоже, — сказал Дюрика.

И через пять минут Янош сидел за столом точно в таком же, как у барона Фридецкого, длинном табачного цвета шелковом халате.

— Чем попотчуем гостя? Чем попотчуем гостя? — дважды повторил барон.

— Яичницей с сыром и цыпленком с зеленым горошком. Жена, бедняжка, приготовила себе, но у нее пропал аппетит. Ужин вашему сиятельству я сейчас принесу, а уж вы, ваше благородие, подождите немного, пожалуйста.

Дюрика исчез, а вернувшись, принес на огромном серебряном подносе, в окружении серебряных тарелок и серебряных приборов, крохотное яйцо в серебряном стаканчике.

Если бы все, что происходило с ним в этот вечер, Янош не воспринимал столь иронически, он бы непременно рассмеялся, до того потешным был контраст между сервировкой и легким ужином его сиятельства.

— Больше нельзя, — сказал барон, — иначе не смогу уснуть. Но ты кушай, сынок, не стесняйся. Налей себе вина. Раз ты согласился погостить у старого Фридецкого, чувствуй себя как дома.

Дюрика поставил на стол вино. Янош, изнывавший от голода и жажды, уничтожил весь предложенный ему ужин и выпил два полных стакана вина. Он рассчитывал, что ему подадут доброго столового вина, но оно оказалось слишком сладким.

— Асу, — сказал Фридецкий, когда Янош осушил второй стакан.

— Зарандское, — добавил Дюрика.

Выпив вино, Янош заподозрил, что его угощают каким-то очень редким напитком.

— А где этот самый Заранд? — спросил он у Дюрики.

— Близ Токая, — ответил тот.

Два стакана вина основательно разобрали Яноша. Слова долетали до него как будто издалека, вокруг лампы плясали огромные радужные круги, и он изо всех сил старался, чтобы его глаза не закрывались.

После ужина барон, казавшийся Яношу большим коричневым флагштоком с пучком белой бороды на конце, чем-то вроде турецкого бунчука, какие он видел в картинной галерее Национального музея, поднялся и откуда-то с вершины далекого степного кургана сказал:

— Дюрика, проводи гостя в его комнату.

Затем бунчук приблизился к Яношу, пожал ему руку и произнес:

— Хорошо выспись, сынок, а завтра сыграем в шахматы.

А может, он сказал что-нибудь другое?

Янош прилагал все усилия, чтобы не качаться и не заплетать ногами, и очень обрадовался, когда Дюрика оставил его одного. Комнаты он не видел, сел на край постели, сбросил с себя одежду и попытался потушить свечу, но не смог, хотя на третий раз ему определенно показалось, что свеча потухла, хотя все же светит. Он упал на постель и заснул глубоким, беспробудным, беспамятным сном. Только под утро ему приснилось, что он едет вместе с Аделью в Татры, но в Коромпе из-за катастрофы приходится пересаживаться. Они проходят мимо погибшего кочегара, Янош смотрит на его красно-сине-черное лицо, и тот с упреком говорит ему:

— Вам весело! Эх, как вам весело!

Тут раздался стук, и он проснулся. Это стучался барон, приговаривая:

— Уикэнд. Можно спать до десяти часов! Уикэнд!

В конце концов барон, не имея иной возможности убедиться, встал ли его гость, приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Увидев, что Янош сидит на постели, он тотчас же скрылся, громко прокричав за закрытой дверью: «Доброе утро!»

Тотчас вслед за ним показался Дюрика и спросил, что прикажет их благородие — бритву или парикмахера?

— У вас только опасная бритва? — спросил Янош. — А безопасной нет?

— У нас преотличные английские бритвы.

— Я не умею ими бриться; лучше пришлите парикмахера, — ответил Янош, немало удивленный, откуда мог взяться здесь парикмахер.

Минуту спустя появился тот же Дюрика, только теперь на его дородной фигуре был белый халат, а в руках — небольшая чашка. Стало быть, в Иванде Дюрика исполнял обязанности и брадобрея. А как выяснилось на прогулке после завтрака, во время которой барон очень весело знакомил Яноша с имением, Дюрика был еще и управляющим имения.

При дневном свете «имение» выглядело довольно странно: оно тянулось узкой полоской вверх по склону холма до господского дома, а затем вновь спускалось к подножью. Правда, этот небольшой клочок земли был хорошо возделан: тут был виноградник, фруктовый сад, клин под пшеницей, участок под клевером и огород, в котором рос мак.

— Вот он какой теперь, Иванд, — произнес барон. — В былые времена по берегу Дуная до самого Эстергома простирался Малый и Большой Иванд. Фридецкие были очень богаты. Мне же достался только этот клочок земли. Ни больше, ни меньше. Зато я сохранил его.

Янош хотел было спросить, во сколько обходится «имение», но здесь, под открытым небом, когда не сидишь против барона и, стало быть, он не