Доктор Никто - Андор Габор

— Имение обходится мне дорого, очень дорого, — сказал старик. — Ведь Дюрике и всей прислуге приходится жить здесь круглый год, чтобы содержать его в порядке. Все мои доходы уходят на него, на автомобиль и на имение. Но деньги мне и не нужны. У меня никого нет, так что даже некому завещать имение. Я последний из рода Фридецких.

Старый барон расчувствовался. Янош готов был выразить свое горячее сочувствие последнему из рода Фридецких, но не мог. Последний Фридецкий был глухим.

После прогулки — шахматы, после шахмат — обед, после обеда — сон, затем снова прогулка, шахматы и ужин.

Последний Фридецкий провел один из самых счастливых дней своей старости с господином редактором Яношем Никтоци в своем Ивандском имении.

Они вернулись в город только в понедельник утром. Барон довез Яноша до квартиры и обнял его на прощанье:

— Приходи в клуб, сынок, почаще приходи. Пусть и у меня будет хоть какая-то радость в жизни.

Янош дал шоферу десять форинтов. Барон видел это из автомобиля и, довольный, пробормотал:

— Джентльмен, настоящий джентльмен!

Когда три дня спустя Янош снова заглянул в клуб, граф Фюреди встретил его словами:

— Ну, друг мой, вы обворожили старика. Он только о вас и говорит. Целые четверть часа рассказывал премьер-министру о ваших совершенствах. Ступайте, ступайте, он уже ждет вас!

Янош и на сей раз доставил барону удовольствие, сначала проиграв ему, а затем выиграв партию.

В общем-то он проводил свое время в приятном ничегонеделании, и его единственным серьезным занятием было то, что он ежедневно писал письма Адели, которая неукоснительно требовала с него этого ежедневного письма. Янош, не умевший выражать на бумаге свои мысли, а чувства и подавно, ограничивался описанием всего, что происходило с ним за день. Зато Адель писала теплые и нежные письма, с любовью, как любовница, с интересом, как жена, с заботой, как мать. Они всегда были оптимистичны и бодры, о болезни, о поправке в них не было ни слова.

В середине июля Адель вызвала Яноша телеграммой в Аббацию. Он поехал.

Его очень удивило, что она ждала его на вокзале в Фиуме. Адель кинулась ему на шею, чтобы поцеловать.

— Адель! — укоризненно сказал он. — Зачем вы приехали сюда?

— Яношка, молчи! Тебе этого не понять. Я не могла не приехать, потому что не удержалась бы от соблазна расцеловать тебя, встретив на молу в Аббации. А там-то как раз я и не могла позволить себе этого, там меня все знают. Здесь же могу, и, как видишь, поцеловала.

Пока они шли к пароходу, Адель выспросила у Яноша все до мелочей, как будто они и не переписывались, как будто она ничего не знала о его жизни.

— Но хватит обо мне, — сказал Янош, когда они были уже на пароходе и он мог перевести дух. — Давайте поговорим о вас. Как вы себя чувствуете?

— Великолепно, Яношка! Смотри!

Они стояли на носу парохода, освещенные лучами солнца. Янош смотрел на нее. Ее темное от загара лицо сияло, глаза сверкали. Она и сейчас была очень красива, лишь резче обозначились черты да в глазах было больше огня.

— Вам в самом деле хорошо? — спросил Янош.

— Ну конечно!

— Так почему же вы продолжаете оставаться на Бриони?

— Так надо… чтобы совсем поправиться.

— А почему вы не переедете в Аббацию и почему мне тоже нельзя приехать сюда?

— Потому… потому что пока нельзя, Яношка… Чтоб совсем, совсем поправиться.

И глаза ее увлажнились. Но она сдержала себя, слезы лишь навернулись на глаза, но не переполнили их, не покатились по щекам…

Весь день они бродили по берегу моря. Адель вся так и сияла и без умолку щебетала, лишь изредка осторожно вставляя те слова, ради которых она пригласила Яноша в Аббацию.

— Яношка, — сказала она после обеда, когда, сидя на террасе под цветным зонтиком, они пили кофе. — Мандат будет, только вы не покидайте старого Фридецкого. Я знаю не только из ваших писем, но и от графа, что вы с ним крепко подружились.

— Полноте, — засмеялся Янош. — Это так, шутки.

— Нет, нет, это не шутки. Скоро увидите, как полезно быть в хороших отношениях со старым Фридецким.

— Но ведь старика отстранили от дел, Аделечка, никто не обращает на него никакого внимания.

— Все равно! Оставайтесь его другом. А когда я вернусь в Будапешт, меня тоже представят старику.

— Вас? Зачем?

— Просто так. Я уже давно слышала, какой он интересный человек. Еще, чего доброго, умрет, прежде чем я успею с ним познакомиться. Или он, или я.

— Что вы говорите?

— Я лишь пошутила, Никтошечка. Не бойтесь. Умрет он, а не я!

В четыре часа пополудни Адель неожиданно заговорила о другом:

— В шесть часов отходит мой пароход, с ним я вернусь к себе, а я еще кое-что хотела бы сказать вам.

— Неужели вы уедете?

— Да, уеду.

— Как же так?

— Вы о чем, Яношка?

— Ведь мы ни на минуту не остались одни.

— И не останемся, Яношка. Никакой любви. Я вас увидела, и мне этого достаточно. Этим я проживу до конца лета. Большего нет и не должно быть.

— Адель!..

— Яношка, я хотела вам сказать, чтобы вы из-за этого не портили себе лето. Я не разрешаю.

— А что же мне делать? Ведь вы прогоняете меня от себя!

— Знаете что… поезжайте на Балатон, оттуда ближе и ко мне. Если позову, скорее приедете.

— На Балатон? Что делать одинокому человеку на Балатоне? Там нет ни одной порядочной гостиницы. Но если вы приказываете…

— Нет, не приказываю, Яношка. Поезжайте не просто так… а в гости к кому-нибудь.

(Адель сделала вид, будто припоминает, к кому бы послать Яноша.)

— Меня никто не приглашал.

— Никто? Удивительно. Ведь Готхельфы говорили мне, что с большой радостью пригласили бы вас к себе на лето.

— Как видите, не пригласили.

— Ничего, еще пригласят.

— Не думаю.

— И если приглашение придет, вы поедете к ним.

— Они нудные люди.

— Не такие уж нудные, Яношка. Девочки очень милы.

— Я их почти не знаю.

— Для этого вполне достаточно лета. Обещайте, что вы поедете, если они пригласят вас.

Янош пообещал в полной уверенности, что приглашения от Готхельфов не получит.

Время отплытия парохода приближалось, и Адель становилась все молчаливее. Свет в ее лице погас, лишь глаза горели еще сильнее под нервно подергивающимися дугами бровей.

— Яношка, Яношка, дорогой мой! — ни с того ни с