Доктор Никто - Андор Габор

— Кто бываль у нас весной на чаях и так часто проигрываль на карта́х?

— Короче: кто весной проигрывал на чаях! — подытожила Эльза.

— Красавчи́к! — искренне признала мадемуазель, как всегда делая на французский манер ударение на последнем слоге.

— Браво! Значит — приглашаем! — провозгласила свое решение Эльза. — Раз он «Красавчи́к», быть ему летом у нас.

Так появилось на свет приглашение. И так на вилле «Анна», одной из красивейших дач в Лелле на Балатоне, появился Янош.

Вилла Готхельфов стояла в глубине большого старинного парка — в отличие от многих современных строений по берегу Балатона, где естественную сень деревьев заменяют воткнутые в землю обстриженные хлысты. От усадьбы к озеру вела красивая аллея. Эльза, взявшая четыре года назад в свои руки бразды правления в доме, велела забрать в бетон берег небольшого залива и построить причал.

Встречать Яноша на станцию послали только слугу.

— Не нужно падать перед ним па колени за одно только то, что он христианин! — объяснила свое распоряжение Эльза. Но все же она разрешила остальным членам семейства выйти навстречу гостю хотя бы к калитке.

— Дорогой гость, — приветствовала она Яноша, — чувствуйте себя у нас как дома, даже если вы будете чувствовать себя иначе. Но знайте: здесь есть человек, которому вы, по-видимому, очень нравитесь, потому что он считает вас красивым.

— И кто же этот человек? — спросил Янош.

— Mamselle Нитуш, наша француженка. Она старше нас обеих, меня и Эммы вместе взятых, но иногда и приятнее нас обеих.

— Зачем ты запугиваешь господина редактора?

— Он еще подумает, что вы — дикарки! — в один голос закричали господин Готхельф и его супруга, позволявшие себе лишь такие вот, ничего не значащие замечания.

— Я тоже могу быть приятной, если захочу, — возразила Эмма.

— Вновь прибывшего нужно просветить, — закончила Эльза. — Идемте обедать.

За обедом Янош впервые заметил, а позднее имел еще много случаев убедиться, что оказался среди людей, каких он не встречал прежде, да и они, эти люди, при ближайшем рассмотрении были не такие, какими казались ему прежде, на званых вечерах.

Нежное, казалось даже слишком нежное, чувство взаимной любви владело здесь и родителями и детьми. Причем дети любили родителей как-то покровительственно, родители же были в восторге от своих дочерей и не могли налюбоваться ими, словно не понимая, как и за что им были дарованы такие удивительные дети.

После обеда Эльза снова подала команду:

— Папа, мама, спать, спать!

Старики пытались протестовать, но Эльза была непреклонна:

— Если бы гость приехал к нам всего на один день, я бы не возражала, чтобы вы, как верные стражи, повсюду сопровождали его. Но мы, — тут Эльза повернулась к Яношу, — надеемся, что будем иметь удовольствие длительное время (Янош поклонился, не поднимаясь с кресла)… И потому должны приучить гостя к нашему распорядку. Папа и мама имеют обыкновение после обеда отдыхать. Сделайте им ручкой. Нас, двух девиц, стеречь не нужно, мы сами стережем друг дружку. А нас обеих оберегает верный страж — мадемуазель Нитуш.

— Никакой я стораж, никто я не стережать, — поспешила уточнить гувернантка.

Готхельфы-старшие удалились.

Молодые перешли на веранду, с которой открывался вид на воды Балатона. Здесь было сущее пекло, тягостное, душное; красно-белые, в полоску, полотняные навесы спасали только от прямых солнечных лучей, но не от духоты.

— Здесь делать жаркоу, как в пеклоу, — заметила француженка.

Эльза тотчас же поправила ее:

— Нитуш! Не заставляй меня краснеть перед гостем. Чего доброго, он еще может подумать, что за столько лет я не смогла научить тебя венгерскому. Сколько раз я объясняла тебе, что по-венгерски не говорят «делать жарко», а просто «здесь жарко». Ну, повтори за мной.

— Эльза! — умоляюще посмотрев на старшую сестру, сказала Эмма.

— Пусть повторит!

— Хорошо, хорошо, — поспешила уладить спор мадемуазель Нитуш. — Я знаю, правильно будет: «поиметь здесь жаркоу».

Они уселись в кресла; Яноша немного пугала мысль, о чем же он сможет часами беседовать с двумя девицами, которых видит всего четвертый раз. Но очень скоро ему стало ясно, что много говорить ему не придется, пока Эльза настроена поговорить сама.

— Высокоуважаемый гость, — начала она. — Коли вы останетесь жить здесь, у нас, мы обязаны развлекать вас разговорами. Но говоря с вами, я, увы, не смогу называть вас по имени. Хоть вы и позаботились придать ему благозвучие, я все равно не смогу привыкнуть к нему.

— Я же привык, — возразил Янош.

— Горбатый тоже привыкает к своему горбу, — сказала Эльза. — Но это еще не причина, чтобы называть горбатого горбатым.

— Тем самым вы хотите сказать…

— Совершенно верно. Nomen est omen.[26] Как видите, я тоже училась в гимназии. Нет, я не согласна называть вас по фамилии.

— Зовите просто: Янош.

— О нет, мы еще не настолько близки и, я полагаю, никогда не будем. Думаю, вам не захочется также, чтобы я именовала вас: «г-н редактор». А потому разрешите воспользоваться выражением мамзель Нитуш и называть вас попросту Красавчиком.

— Эльза! — возмутилась младшая сестра.

— Что за девчонок! — посетовала француженка.

— Разрешаю, — согласился Янош.

— Ну так вот, Красавчик! Я хотела бы просить вас только об одном; если вы останетесь здесь надолго и однажды увидите в нас женщин, не вздумайте вскружить голову Нитуш, она, бедняжка, если до этого дойдет, в замешательстве не сможет сказать по-венгерски «нет». И голову Эммы тоже оставьте в покое, ведь она еще совсем маленькая девочка и читает Йокаи,[27] а потому легко может капитулировать. Здесь единственно я могу быть для вас достойным противником.

— К вашим услугам, — согласился Янош.

Однако в связи с замечанием об Эмме между сестрами вспыхнул милый спор (мадемуазель Нитуш обошлась слабым протестом), во время которого Янош смог более тщательно разглядеть обеих девушек — впервые за все время знакомства с ними.

Обе они были маленького роста, но не коротышки. Было в них что-то игрушечное. Эльза не была красива. Однако уродливой ее тоже нельзя было назвать. Порывшись в памяти, Янош нашел, что видел такие лица у негритянок. Да, совершенно точно, Эльза была этакой белокожей негритянкой с очень черными глазами, очень красными губами, очень белыми зубами и очень курчавой головой. А в общем ее миловидное лицо было весьма выразительно. У младшей же сестры лицо было овальным, словно миндаль. И все на лице ее тоже напоминало миндаль: глаза, рот, крылья носа. Наверное, и поцелуи ее тоже должны были иметь вкус миндаля. Но об этом Янош подумал только так, мельком, как мужчина, еще не успевший пресытиться любовью и потому любующийся всякий раз той женщиной, на которую