Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
Один машет нам рукой.
— Э, малые, едьте сюда!
Баба говорит:
— Зачем тебе они?
Мы разворачиваемся, едем назад к Рабочему.
— Ну-ка стоять! — орет мужик. — Велики отдали, быстро!
— Что это за хуи? — спрашиваю я. — Ты их знаешь?
Пыр не отвечает.
Из-за дождя линейка первого сентября не на улице, а в спортзале.
Выступает Рыжий — директор школы:
— …крайне важно, чтобы перестройка продвигалась вперед по всем направлениям, и в этом огромную роль играют знания. Лозунг "Знание — сила" как никогда важен и актуален сейчас. Партия задала нам новые направления для развития. Перед всей страной стоят важнейшие задачи. Думаю, вы все уже знаете, что такое перестройка и ускорение научно-технического прогресса. Более того, именно вы — те, кто в ближайшие год, два или даже пять или десять лет вступят во взрослую жизнь — будут претворять эти идеи в жизнь. Перестройка — это всерьез и надолго, как говорил Владимир Ильич Ленин…
У нас — новый классный, химик, весь кучерявый, как пудель. Он — в черном штроксовом пиджаке, белой рубашке, серых штанах и туфляʹх-лодочках.
Историца Софья Андреевна ушла на пенсию. Ей все было до жопы, она особо не орала и не приебывалась. А как этот пудель будет — хуй его знает. В школу он пришел в том году и у нас ничего не вел.
Пудель не слушает Рыжего, пиздит про что-то с математицей Ольгой Валерьевной, классной девятого "а". Они смеются.
Напротив нас стоит одиннадцатый "б".
Девки все в черных колготках, в коротких платьях, кроме толстой Сиротиной — у нее платье ниже колена и коричневые колготки. У многих баб волосы завязаны польскими цветными резинками.
Я наклоняюсь к уху Пыра.
— Ты бы Ермолович выебал?
— Не, у нее ноги толстые. Вот смотри, у Сухаревой — заебись, красивые.
— Не знаю, я б и Ермолович выебал. У нее цыцки смотри, какие.
Слева от меня стоит Ходырева. Она краснеет, говорит:
— Как вам не стыдно? Я все расскажу Андрею Петровичу…
— Расскажи. — Пыр смотрит на нее, улыбается. — И что ты ему расскажешь? Повторишь все слово в слово, да? А что, если ему понравится?
— Вы дегенераты, понятно? Вы, конечно, не знаете, что это слово значит, но вы — дегенераты!
После линейки у нас урок мира в химии. Пудель стоит у доски.
— Ребята, я хочу, чтобы вы понимали одно: я — на вашей стороне. Я не буду говорить, что я хочу быть вашим другом. Я понимаю, что в сложившейся системе учитель не может быть другом ученика. У нас вроде как разные задачи. Потому что школа — это не двор и не улица, где вы гуляете со своими друзьями. Я — по-своему — часть системы. Есть требования, которая эта система предъявляет к ученикам, и часть этих требований — они, безусловно, справедливые. Это касается учебы, соблюдения каких-то базовых, скажем так, общечеловеческих принципов. Но, честно говоря, есть и давно устаревшие требования, с которыми просто приходится мириться. Например, я — противник школьной формы. И я про это говорил и говорю на педсоветах. И я знаю, что эта тема уже серьезно обсуждается на уровне районо. И, думаю, вопрос скоро будет решен положительно. Но пока он не решен, нужно соблюдать это требование и ходить в школьной форме. Не знаю, насколько вы следите за тем, что происходит в стране, но, надеюсь, все знают, что такое перестройка, гласность и так далее. То есть, жизнь вокруг нас меняется, и школа тоже будет меняться. И, я надеюсь, меняться к лучшему. Со своей стороны я могу обещать одно: в любых конфликтах с другими учителями я постараюсь максимально понять вашу позицию. То есть, я могу быть с ней несогласен, но понять — обязательно…
Мы с Пыром сидим на последней парте. Я шепчу ему на ухо:
— Прикинь, как красиво пиздит. Лучше, чем Рыжий.
— Ну его на хуй. Все учителя — гондоны.
Следующий урок — литература. Пыр рисует в конце тетради мотоциклы. Они у него выходят все одинаково, но подписывает он их по-разному: KTM, Xonda, Kavasaki. Кроме мотоциклов, он еще рисует голых баб, но потом их зарисовывает, чтобы ничего вообще не было видно. Я его пару раз подъебнул насчет этого — типа, сцышь, что учиха заметит, поэтому зарисовываешь?
Русица лечит нас:
— К сожалению, сейчас вокруг нас становится все больше неприличного, недопустимого. Я, конечно, понимаю, что у нас перестройка и гласность, но, когда под маркой перестройки по телевизору показывают или публикуют в журналах откровенно неприличные фотографии, и, более того, это уже становится нормой, такого я принять категорически не могу. В такой ситуации только классическая русская литература с ее традицией сеять разумное, доброе, вечное сможет защитить вас — только еще вступающих в жизнь — от этого потока низкопробной продукции, создаваемой людьми, которые совершенно не заботятся о моральном облике подрастающего поколения…
Перед нами сидят Ходырева и Кузьмина. Ходырева — ничего, только "плоская", а у Кузьминой — "булки" нихуевые, выпирают под белым передником. Платье у нее обсыпано перхотью, а на шее сзади — прыщ с белой серединой.
Русице насрать, что ее никто не слушает. Она гонит дальше свою бодягу:
— Меня, ребята, очень беспокоит, что, прикрываясь гласностью, наши журналы, кино и телевидение заполоняет поток грязи и пошлости. Взять хотя бы нашумевший фильм "Маленькая Вера" — думаю, вы все про него слышали, а некоторые даже, возможно, и смотрели. Хоть это и фильм строго для взрослых. Но у нас, к сожалению, никакие запреты не соблюдаются. Но я надеюсь, что русская литература — это то, что сможет помешать сохранить моральный облик советского ученика в этом нескончаемом потоке грязи и пошлости…
После русского курим за школой с Пыром и Жуней. Жуня с родоками и сеструхой только что приехал из Паланги. Он рассказывает:
— Короче, пришли с ней на дискотеку. Ей шестнадцать лет, сама — из Вильнюса, зовут Снежана. Потанцевали с ней