Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— Пиздишь. — Пыр затягивается, сбрасывает пепел. — Никого ты там не выебал. Что зажимался или сосался — еще поверю, но что выебал — нет.
— Да я зуб могу дать…
— Ну, и хули мне твой зуб? Ты хоть целый рот мне дай, а как ты докажешь? Ты мне поверил, когда я тебе рассказал, как мы с пацаном в деревне бабу ебали? Хуй! Так и я тебе не верю ни хуя. Лучше скажи, в Вильнюсе вы на базар заезжали?
— Заезжали, когда назад ехали.
— Что-нибудь тебе купили?
— Не-а. У родоков уже денег не было. Там заебись, но дорого. Мокасины — двести двадцать, лодочки — двести. А литовцы — пидарасы, нас не любят. Мы в Вильнюсе в магазин какой-то зашли, ничего не купили — а они просят сумку показать. Своих никого не просят, а нас — потому что по-русски говорили.
— Короче, слушайте анекдот, — говорит Пыр. — Летят Горбачев с Райкой на вертолете над городом. На них все смотрят, хуё-моё. И Горбатый говорит: "Если бы я им сейчас ящик водки скинул, они бы мне руки целовали". А Райка ему: "А если бы я им ящик шампанского скинула, они бы мне ноги целовали". А летчик ни хуя не говорит, но думает: "А если бы я вас двоих сейчас с вертолета, на хуй, скинул, мне бы, бля, жопу целовали!".
Идем с Жуней от остановки возле ГУМа к гостинице "Могилев".
Жуня пиздит, не переставая:
— В Польше жвачки ни хуя не стоят — может, на наши деньги копеек по пятьдесят. Поэтому поляки их сюда привозят и сдают по рубль-пятьдесят. А в школе жвачку можно было бы сдавать по два. И еще резинки для волос у них — для баб. Бабы их берут по два рубля. Сколько у тебя есть бабок?
— Рублей десять.
— Это мало. У меня — двадцать три с копейками. Но что-нибудь наварим по-любому. Хотя бы на сигареты.
На первом этаже девятиэтажки напротив Дома спорта — агентство "Аэрофлота".
— Ты когда-нибудь летал на самолете? — спрашивает Жуня.
— Нет. А ты?
— Один раз. Когда малый был. С родоками и Наташкой в Одессу.
— И как? Не страшно ебнуться?
— Не помню.
Переходим проспект Мира.
— Если спросят, куда идем, — отвечаем, что в парикмахерскую, — говорит Жуня. — Парикмахерская там на втором этаже.
Заходим в гостиницу. Молодая баба за стойкой — с начесом и мелированием — смотрит на нас, ничего не говорит. Мы садимся на диван в углу.
По лестнице спускаются два высоких пацана с сумками adidas, пиздят между собой по-польски. Жуня встает, идет к ним. Я тоже встаю.
— Привет! — говорит Жуня. — Жвачки есть?
— Нема. Пуловер потржебуеш?
— Покажи.
Поляки подходят к дивану. Один достает из сумки половик — черный, с зеленым узором.
— Сколько? — спрашивает Жуня.
— Сто двадесьце.
— Сто двадцать?
— Так.
— Это дорого. Давай за сто.
— Не. Ниц не бэнде.
Пацан засовывает половик обратно в сумку. Они уходят.
Мы опять садимся на диван.
— Хули ты спрашивал про половик? У нас столько денег нету все равно.
— Ты дурак. Прицениться надо. Знать, по сколько они сдают.
Заходят три пацана года по двадцать два — двадцать три. Два — в черных кожаных куртках, один — в рыжей. Смотрят на нас. Пацан в рыжей куртке идет к нам.
— Э, малые, хули вы тут третесь, а?
— Друга ждем, — говорю я. — Он в парикмахерской.
— На улице ждите. Не хуй здесь сидеть, поняли?
Мы встаем, идем к выходу. Пацаны садятся на диван.
Баба за стойкой смотрит на нас, кривит губы.
— Местные пацаны? — спрашиваю я.
— Да. А какой это, кстати, район? Это ж уже не Пионеры?
— Хуй его знает.
В тралике народу мало, мы сидим на высоком сиденье над колесом.
— Местные пацаны эти — по хую, — говорит Жуня. — Они по-любому не всегда там бывают. Надо выбрать момент, когда их нет, и все будет заебись. А если брать у поляков половики по сто двадцать, а сдавать по сто семьдесят, ты на каждом наваришь полтинник.
— И где ты их будешь сдавать? Не в школе же?
— Нет, конечно. В школе можно только жвачки и резинки сдавать. А половики — на Быховском.
— Все это заебись, но где ты деньги возьмешь?
— Не знаю пока. Надо что-то придумать. Не, ты смотри, если за воскресенье продавать по два половика, то в неделю заработаешь сто рублей, в месяц — четыреста. Можно в кабаке сидеть, на моторе ездить…
Мне остопиздевает эта хуета. Ничего мы с Жуней не наварим на поляках, только получим пизды. Я больше его не слушаю, начинаю рассматривать, кто едет в тралике.
На задней площадке стоят Князева и Коноплева. Они в том году закончили школу. Князева — в вареных джинсах, Коноплева — в черной короткой юбке и черных колготках, держит херню для чертежей. Наверно, поступили в институт.
Я шепчу на ухо Жуне:
— Прикинь, Коноплева ничего. Или тебе не нравится?
Коноплева смотрит на нас. Я краснею. Она что-то шепчет Князевой. Обе смеются.
Уроки делать неохота. На кухне пиздит радио:
— Рытмiчна, зладжана дзейнiчае уборачны канвеер. Усе арандатары не шкадуюць сiл, каб хутчэй упарадкаваць вырашчанае…
Я не могу это слушать. Встаю, иду на кухню, выдергиваю вилку радио из розетки.
В прихожей на столике лежит почта. Сверху — "Могилевская правда". На первой странице — фото комбайнов. Каждый день одно