Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон

В ноябре в любой момент могла разбушеваться непогода, поэтому Гест снарядился как можно лучше: на голове у него была шерстяная шапка (а на всякий случай он прихватил с собой еще и балаклаву), на руках две пары варежек и еще запасная в кармане полупальто, и веревка, чтоб перепоясываться при пронизывающем сильном ветре. А еще на нем были шерстяные штаны и вязаные подштанники, а также и те самые славные сапоги. Конверт он спрятал в трусы, под резинку спереди. И острый уголок этого конверта все время упирался в «карман» трусов и кололся. Скильдинги он положил во внутренний карман полупальто, поближе к сердцу. Затем он попрощался с семьей и пошел вдоль фьорда в утренней мгле, и к рассвету потихоньку добрел до Перевала. У небес на западе вид был угрюмый, и из седловин и ложбин вырывались порывы ветра, но осадков не было. Однажды Гест уже проходил по этим местам: сюда его завел побег с французской шхуны.

На вершине перевала он остановился, расстегнул одежду и взглянул на раскинувшийся внизу фьорд. На Затоне кораблей не было, а из причалов на Косе – лишь Новый причал открывался взору, тот самый, который в свое время сколотил Лауси, а к востоку от него – Норвежский причал. Между ними виднелся строящийся причал Товарищества «Крона» для морских судов; он пролегал прямо на юг от магазина и сопутствующих зданий. Сельделовные причалы были всего лишь легкими летними сооружениями, и их уже давно разобрали на зиму. Убогие домишки прозябали на Косе весьма сиротливо – зато большой склад Сёдаля и белая пасторская усадьба блистали. А дальше дремал Сегюльнес со своими хуторами, со своей Сигрун – и тут Гест начал думать о ней, что обычно делал по два раза на дню.

Затем он предпринял спуск с перевала по другую его сторону, но на одном участке с валунами был вынужден сделать привал: хотя он и спускался, его плоти вздумалось подняться. Это был зов прекраснощекой Сигрид. Он развязал штаны, снял трусы: эрекция буквально изводила его. В его мечтах руку на сей плуг возлагала именно она. Но про конверт-то он позабыл! Его сдуло и унесло ветром: белый, трепещущий, – стоило ему лишь расстегнуть штаны! Порыв ветра забросил конверт высоко в небеса – плакало его поручение! Его пробирала холодная дрожь, он смотрел, как улетает письмо: вот оно взмывает еще выше, но вдруг камнем падает вниз – конверт спускается! Здесь, на высоте, порывы ветра совершенно непредсказуемы. И вдруг конверт опустился на камень чуть подальше; Гест тотчас бросился к нему, сжимая в одной руке завязку от штанов, прыгал по валунам, словно бегущая лисица, и уже почти поймал письмо, как ветер снова вырвал его и зашвырнул еще дальше на камни, Гест бросился за ним…

Три порыва ветра спустя он наконец поймал письмо, наполовину промокшее в ручье, и, тяжело дыша, держал его в руках, словно это было его собственное тайное послание к самой жизни. Еще бы чуть-чуть, и…

Интересно, а что в нем написано?

Он снова спрятал конверт под одежду, выгнал из головы Сигрун – эту колченогую переваливающуюся покатоплечую батрачку – и сосредоточился на ходьбе.

Не успел он спуститься на равнину, как повалил густохлопьевый снег: Гест прошел овечьей тропкой мимо шести хуторов и в четвертом часу пополудни остановился, чтоб поесть, когда снегопад отступил в горы, и ему открылся вид на местность под названием Потопы – это был такой древний юмор здешних первопоселенцев: здесь располагался самый сырой в стране участок. Затем путь нашего телеграфного посыльного лежал в Баранью долину, и он прошел мимо двух лачужек при резких порывах с востока. На серокочкарниковом пастбище он встретил крупно сложенного старика с высоким посохом, большой котомкой и длинной бородой, которую ветер беспощадно развевал прямо у него перед носом. Он не сказал Гесту ни слова, прошел мимо, словно выходец с того света. Вскоре упала тьма; но наш герой знал, что речка у него по правую руку, и ориентировался на ее шум – ведь вместе со светом пропал и ветер, и теперь во всей долине царила штиль-тишина. Добравшись до хутора в самой глубине Бараньей долины, он прокричал «Да пребудет здесь Бог!» в ветхое волоковое оконце в полысевшей дерновой кровле и захотел попроситься на ночлег, как ему велел пастор. Но тот ли это хутор, он был не уверен: ведь, если честно, тут все было в высшей степени негостеприимным.

Скрюченный глубокий старик подошел к дверям, а в руках у него был самый крошечный огонек, что доводилось видеть Гесту: он едва подсвечивал кончик бороды старика. Хозяин без слов поприветствовал гостя и тотчас юркнул обратно в коридор. Гест не был уверен, понимать ли это как приглашение идти следом, но больше здесь ночевать все равно было негде, так что он отправился за стариком.

Больше на этом хуторе никто не был на ногах, а в кровати в самом дальнем углу бадстовы обреталась старуха, время от времени подававшая с подушки слабый голос: «Гвюдмюнд!» Старик без слов лег спать, даже не взглянув еще раз на путника и не предложив ему ничего съестного. С женой он тоже не стал разговаривать и даже не удостоил ее ни малейшей толикой внимания, а задул свечу, накрылся одеялом – и тотчас из его груди вырвался тяжелый вздох. Жена продолжала посылать в ночь свой зов: «Гвюдмюнд!» К тому же Гесту слышалось из темноты тяжелое дыхание, весьма зверского свойства. Либо здесь уже помещался другой ночлежник – какой-нибудь обладатель огромных ноздрей, либо в дальнем углу прилег сам призрак Глам[12].

Но Гест все же задремал: так велика была усталость. Он тихо лежал в кровати до десятого часа утра, пока наконец не рассвело: сейчас ему предстояло идти через хейди[13], а там уже река не будет подсказывать путь – ориентироваться придется самому. И мало-помалу ободняло: дневной свет по капле сочился вниз сквозь оконце в крыше, словно сок сквозь марлю. Старуха наконец заснула и, судя по всему, все еще спала, потому что уже не звала Гвюдмюнда. Может, он, родимый, к ней все-таки пришел в ту ночь?

Гест не заметил, чтоб хозяин вставал с постели, но тот вдруг вышел из коридора и стал хлопотать возле сооружения из досок в углу. Тут внутри загородки поднялся некий теленок с рыже-белой головой и ринулся прямо в бадстову мимо хозяина, который от такого буйства едва удержался на ногах, сжимая в руках дверцу, а теленок прогарцевал полпути до кровати Геста, и с его блестящей мордочки текла слюна.