Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон

Теленок оценил свое положение, так как, едва старый бородач зашел к нему спереди между рядами кроватей, теленок задрал голову и повернулся так, что его зад чуть-чуть зашел в изножье кровати Геста. Тут хозяин снова занес руку для удара. Едва удар обрушился на спину животного, тому приспичило справить нужду, теленок задрал хвост и изронил лепешку: она почти вся приземлилась вертикально на спинку кровати, но кусочек упал внутрь постели, и паренек ощутил, как на переднюю часть его лодыжки ложится нутряное тепло. К счастью, между ними был пододеяльник: тоненькая холстинка.

«Ну кого еще, кроме меня, могли разбудить, ляпнув телячьего навоза?!» – думал наш герой всю оставшуюся половину пути, и собственная жизнь казалась ему такой малозначительной.

Четыре грохочущих лета он проработал бондарем у Сёдаля. Это было неплохо; но чтоб зарабатывать больше, ему было необходимо попасть на сельделовное судно, – но на них все уже было занято самими норвежцами. Девчонки, девки, бабы и старушонки были в гораздо лучшем положении: им платили по количеству заполненных бочек, и они всегда могли рассчитывать на прибавку, если больше заготовят. Он как-то попытался привлечь к этому авралу и Сньоульку, но она испугалась шума и суеты и вдобавок прикрылась Ольгером:

– А где ж тада будет мой Олли?

А потом, в зимнее время, работы не было, кроме разве что вот таких нелепых поручений: за семью горами дать теленку обдристать тебя за целых десять крон.

А тут еще эти люди – те самые, которые считались его родней, но от которых ему всегда хотелось отделаться… Может, ему плюнуть на этот поход к телеграфисту, а осесть в Оудальсфьорде или Фагюрэйри и начать там новую жизнь? У него ведь еще даже осталось несколько мелких монет, хотя одну он и оставил в лачужке, где ночевал: незаметно положил на подгнившую переборку, словно капельку солнца в ночном мраке. А другие по-прежнему лежали у него во внутреннем кармане, и он мог бы купить себе дорогу в другую жизнь в других местах. Для него больше не было на это запретов: с тех пор, как по стране ходил его отец, сама страна изменилась. Раньше Гесту не приходили на ум такие возможности – а тут он вдруг увидел их.

Он что-то должен этим людям? Разве он уже давным-давно не отработал за то, что они приютили его ребенком? Почему бы, в самом деле, не попытать счастья? Скажем, взять и уехать в Америку, куда собирался его отец. Но тут он вспомнил слова Кристмюнда – про то, что теперь Америка сама пришла к ним во фьорд. И даже его настоящий отец – купец Копп, почти перебрался сюда из Фагюрэйри, и поговаривали, что он думает обосноваться в Сегюльфьорде на зиму. Зачем тогда ему, Гесту, отсюда уезжать? И вновь наш герой стал лелеять свою мечту показать Купакапе, на что способен. Вот он возьмет и вырвется – и вытащит семью – из этой нищеты в Прибрежном! Прошлой зимой ему удавалось дважды в неделю выходить на рыбную ловлю, чтоб семья могла сварить себе на обед свежую рыбу. Это было на один раз больше, чем в прошлом году, и в два раза больше, чем у голытьбы на попечении хреппа, «Мильдинцев», как их звали, потому что супруга хреппоправителя, Мильдирид, или Мильда, частенько прилагала к пособию от хреппа для бедноты малую толику муки и молока. Подумать только: от положения неимущего его отделяли только эти две порции свежей рыбы в неделю!

Но можно было взглянуть на это и так: они – беженцы из аграрной страны, которые сейчас оказались в совершенно новом обществе (иные называли его «городское поселение», а другие – «рыбацкий поселок»), скота никакого не держали, не ходили ни у кого в батраках, а их кормилец имел постоянную работу всего три месяца в году. В сущности, такая жизнь была роскошной: три месяца работы невпроворот, а потом девять месяцев отпуска.

Хотя на самом деле отпуска не бывало никогда. Быть бедняком – работа с полной занятостью.

А вот если бы ему не надо было прокармливать весь этот люд, то уж тогда… Нет, он сам чувствовал и знал, что никогда не бросит своих Лауси, Грандвёр, Сньоульку и Ольгейра. И хотя они ему не родные по крови, забота о них – его кровная обязанность. Он непременно вернется домой, в Прибрежный. И все же он не мог отделаться от чувства, что на этом берегу он всего лишь гость.

Он дошел до лагуны в самой глубине фьорда. Было ясно, безветренно, на небе морозные облака, а горы опрокинулись в лагуну, устроив мирное послеобеденное купание. И вот в его душе стала высовывать нос радость, сопутствующая путешествиям: увидеть новые места. Он заметил, что по склону одной горы толпами ковыляют вниз деревянные столбы, а потом маршируют в поселок на взморье, неся между собой блестящую медную проволоку. Гест заключил, что это и есть та самая знаменитая телеграфная линия, и решил, что она-то и приведет его на сам телеграф. Это было неброское строение на южной окраине поселка, а сам поселок был беспричальным скоплением из десяти – пятнадцати домишек. Совсем как Сеглоу десять лет назад. Но и сюда пришло много нового с тех пор, как его отец покупал здесь свои три килограмма муки – а то было шестнадцать лет назад. На берегу было множество вытащенных из воды лодок. И нигде ни души. И никто не ответил на стук в двери телеграфа, лишь внутри залаяла собака.

Наш посыльный поискал кого-нибудь живого в двух дерновых землянках, и лишь потом ему на глаза попалось здание магазина, на котором с обоих фасадов красовались вывески «П. Бентссон». Там он нашел аж троих человек, причем двоих за рюмкой. «Нет, конечно, в вашем Сегюльфьордишке телехрапа нет! У вас вон зато норвежцы есть. Ишь чего захотели – чтобы вам прямо все сразу!» – отрезал бородатый громила в погнутой шляпе и злобно покосился на Геста, словно это он, паренек, был виноват в том, что в его фьорде происходят такие безобразия. Продавец за прилавком крикнул кому-то за спиной, и из дверей складского помещения показался крепкий парень, который тотчас отправился за телеграфистом. Он выбежал, а Гест проводил его взглядом.

Через час приехал верхом веселый, молодой, широколицый и довольно женственный мужчина с бородой-воротником, по имени Корнелиус. Он всплеснул руками от радости,