Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон

Между двух столбов, двух прикроватных лбов, на краешке кровати сидела девушка, и дневной свет струился на нее подобно водопаду; ее русые волосы пламенели в потемках и ниспадали на покатые плечи, облаченные в голубое. Ее грудь вздымалась и опускалась, словно девушка запыхалась, только что примчавшись сюда бегом, чтоб быть готовой к своей сцене. Гест осторожно приблизился, еще раз назвал имя Бога, поздоровался и к тому же попросил извинения, – но она как будто не слышала, словно витала где-то в своем мире. Но вдруг она содрогнулась, быстро ощутила его присутствие и от неожиданности не на шутку испугалась. Он снова извинился, на этот раз жестом руки, и уселся на кровать напротив нее, представился и поинтересовался, где все.

Судя по ее жестам, она не желала разговаривать. Она не двигалась никуда из луча света, падавшего сквозь оконце и озарявшего ее, словно софит. Она была не красавица – но в этом свете становилась ангелоподобной, и паренек не сводил с нее глаз, впитывая в себя благолепие, излучаемое ею, – он никогда не видел такой красивой некрасивости. Нос был крупноват, губы сладострастно-пухлы, а подбородок отсутствовал. Края лица, кожа под волосами и место между бровей были сплошь унизаны крошечными бисеринками пота, а щеки разрумянились от жара. Она выдохнула через нос и поморщилась. Затем она встала и вышла из бадстовы. А вскоре вернулась с полным аском[16] скира[17], роговой ложечкой и чашкой сыворотки и подала все это Гесту. Затем снова уселась на прежнее место, но уже не так сильно запыхавшись, и стала наблюдать, как гость поглощает все это, и скир белел в темноте словно краска на Божьей палитре.

А Гест сильно проголодался, и никогда еще исландский скир, эта трудновычерпываемая сывороточная бурда, не был столь вкусен!

Закончив трапезу, он вновь попытался побеседовать с девушкой, расспросить, вдруг она тоже откуда-нибудь пришла, – но ответа не добился. Может, она немая? И он продолжил просто глазеть на нее – на русого ангела в голубом одеянии непонятного вида. Это кофта, рубаха или платье?

Сейчас, когда девушка дала ему поесть, она превратилась в настоящую красавицу. Гест был готов смотреть на нее целый день и даже дольше – до самого Рождества. А она смотрела на него в ответ серьезным взглядом и была задумчива. Он насытился и отложил в сторону аск, ложку и чашку. Она снова поморщилась, а затем встала и взяла его за руку. Он поднял глаза, прочитал в ее взгляде тяжесть, и сам поднялся. Она повела его по коридору и указала на вход в сарай. У него было ощущение, будто она его родственница. На примитивном верстаке лежали три свертка, отбрасывая тени друг на друга при свете, проходящем сквозь четыре маленьких стеклышка в окошке по правую руку. Девушка пригласила Геста склониться над свертками и посмотреть – и его глазам представилось жуткое зрелище: двое младенцев в пеленках и один ребенок чуть постарше – все мертвые. На их лицах была ледяная бледность, а губы черны и глаза закрыты.

У Геста замер дух, он онемел, как та девушка, а она вывела его вон из дома во двор, в овчарню чуть южнее по склону горы, чуть дальше в глубине долины. У него было ощущение, будто она – его сестра. А там его встретили тридцать овец: шестьдесят глаз устремили на него взоры из двух темных загонов. Она провела его на ясли и довела по ним до самого конца; а в дальнем углу овчарни был сеновал, прелестная копна, а между нею и помещением со стойлами была сложенная из камней стенка вышиной до пояса.

Здесь сверху падала капля света. Гест не обратил внимания на его источник, потому что девушка снова устроилась посреди луча – посреди копны. Ничего прекраснее он никогда не видел. Впереди были губы, и сам текущий миг ясно говорил: ему следует поцеловать этого ангела. Что он и сделал. Раньше он не целовался – раньше он не жил, это было ни с чем не сравнимо, там были и мягкость, и касание, и она – этот немой ангел, который наконец возговорил: их языки повели возвышенную беседу. Он прервал поцелуи, чтоб проведать свою прошлую жизнь: проверить, по-прежнему ли он в этом мире, – и снова взглянул на это произведение искусства, которого сейчас коснулся своей душой.

Она развернула свое одеяние, а Гест, затаив дыхание, наблюдал, как заголяется ее шея и перетекает в грудь; ее кожа была бела, как вареная треска, майка палева, как овечья шерсть. И она обхватила его руку и завела под майку, и его пальцы стали осваивать там ландшафт – незнакомую землю, горячую, божественную, и в его ладонь что-то легло.

У него было ощущение, будто она – его жена.

Она снова поморщилась, когда он приготовился, и еще раз, и застонала, когда он вторгся в ее лоно. Он сделал ей больно? Он отступил – но ей того не хотелось, она ухватила его за стоящий, твердый, как дерево, уд, направила его в нужное место, а потом все морщилась и морщилась, пока не лопнула плева, да только она не плевала, а закусила губу, стиснула зубы, опять закусила губу, и снова поморщилась, и сильно поморщилась; а Гест был – одно сплошное чудо, сияющее чудо на чуждом берегу, с пылающим факелом, погруженным в прорубь жизни, а она… она принялась за дело. В самый разгар его взгляд случайно упал на овчарню: за процессом наблюдали шестьдесят зеленых глаз. На этот спектакль зрителей набился полный зал.

Те дети умерли, теперь они с ней сами были детьми – единственными, оставшимися на свете, и он обещал зачать ей троих детей одним махом. Он почувствовал, как ее венерин бугорок выжимает из себя все, чем обладает.

По окончании действа он улегся в ее объятья, притянул к себе свои штаны и заснул. И снились ему сказка в долине и сотня детей. Любовь нема, а жизнь говорит «ме».

Он проснулся один в темноте и не понял, где он находится, но ощутил присутствие неведомых шерстяных зверей. Смесь безмолвного говора и прохладного тепла. И тут он вспомнил ангела, который морщился, миг вне жизни, приключение в пути. Он подтянул штаны, затянул