Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон

– Я люблю тебя, – сказал он и еще теснее прижался к ней. Его рот коснулся ее левой груди.

– Это цитата? – спросила она, и в ее тоне он уловил улыбку.

– Нет, – фыркнул он, но тотчас принялся думать, как недолго продлится это блаженство, может, она подарит ему еще одну недельку. А под Рождество он снова станет одиноким лачужником, гнущим спину для прокорма четырех душ.

– В телеграмме вправду только это и было написано? «Я люблю тебя» – и все?

– Да, больше ничего.

– Ты меня не обманывал?

– Нет, я бы ни за что на свете не стал.

– Для него это типично. Он вечно влюбленный. Таких людей любить нельзя.

Гест резко вскочил и заглянул ей в глаза:

– Значит, мне нельзя быть влюбленным в тебя?

– Можно! Можно! Можно! – возразила она, и они целовались и смеялись, но вдруг мигом посерьезнели, словно оба вспомнили о его семье в карантине.

– Надо тебе проведать их. Тебе придется взойти на борт корабля. В последний раз, когда я слышала о ней, состояние у нее было тяжелое. Гвюдмюнд, врач, говорит, что прогноз неблагоприятный.

– Да, надо мне идти. А как же сам Гвюдмюнд поднимается на этот корабль, а потом спокойно расхаживает по городу? Никто от него не заразился?

– Нет, бактерии науку уважают; а еще он сам дезинфицируется, и до, и после, на всякий случай.

– А чем?

– Нафтоменом.

– А это что?

– Понятия не имею.

– А ты-то как?

– Я останусь здесь.

Сньоулёйг Сигюрлаусдоттир уже не было в живых, когда он взошел на борт, она преставилась полдня назад, когда наш герой предпочел смерти жизнь, и сейчас он пытался одновременно стыдиться и горевать. Казалось, за Сусанной всегда следуют чьи-нибудь смерти.

Сньоулька пала жертвой собственной материнской любви: она сутками не смыкала глаз над своим Олли, так что ее организм уже почти не мог бороться, когда болезнетворные бактерии строем промаршировали по ее горлу, трубя в фанфары. Бывает, что и взрослые могут слечь от детской болезни дифтерита, – так объяснил врач Гвюдмюнд.

Мертвое тело женщины лежало, покрытое сыпью, но морозно-бледное и костистое, на капитанской койке на борту «Слейпнира», закоченевшее в судороге последнего мига: грудь вверх и подбородок тоже. Лицо искажала огромная гримаса, и чудовищные телячьи передние зубы торчали как никогда прежде – но сейчас на них появился какой-то налет священности: они больше всего напоминали два луча, которые Господь послал в ее голову в ее смертный час, но эти лучи окостенели и обломились, стоило только душе отлететь. Гест рассмотрел и зубы, и мертвое тело с любознательной участливостью: это была первая посмертная маска, которую он увидел, даром что смерть устраивала свои пляски вокруг него с самого его рождения. Покинутое тело было словно узловатое дерево, которое стелилось по земле, пока росло, – полная противоположность той красочной душе, которая (он сам видел) вылетела из ее груди, – утке-мандаринке.

Затем он обратился к старой женщине, Грандвёр, которая приходилась покойнице бабушкой с материнской стороны, прижался к ней щекой – и холодна была сия поверхность. Малыш Ольгейр, судя по всему, привык к житью на корабле и развлекался тем, что перелезал через пороги кают, доходившие ему до колена. Значит, он так и болтался здесь со стариками, словно котенок среди моржей?

– Мамкя помейла, – вновь и вновь сообщал он Гесту, – и тому эти слова показались какими-то знакомыми, хотя он не помнил, откуда они. Глядя на мальчика, он в очередной раз увидел перед своим внутренним взором ворона на склоне горы, клюющего глаз. Ольгейр сейчас стал светловолосым щекастиком, славным, любопытным – словом, само совершенство. Если не считать левого глаза.

Лауси лежал на штурманской койке и читал свои влажношириночные римы. На этот раз это были «Римы о Любовике Блудсоне, путешественнике в Постелину, и женах его, числом тринадцати сотен и шестидесяти, и поездках его во град Альков. Автор неизбесен». Первое издание – 1728 года. Не отрывая головы от подушки, плотник поднял книгу из постели и указал Гесту на опечатку: «Автор неизбесен». Гест изобразил губами эдакую улыбку-полынью во льдах скорби. Затем старик поднялся и принялся расписывать Гесту, какое это редкостное издание: во всей стране насчитывалось всего четыре экземпляра, и еще один в «Беременском городе в Германии». Гест выслушал это с полным душевным спокойствием, хотя уже слыхал это три раза.

– Что мы сейчас будем делать? – спросил он потом, тяжело вздохнул и прислонился лбом к верхнему краю койки.

– О, почему бы нам не последовать примеру рыцаря Любовика и не завести новую.

– Кого новую?

– Ну, новую женщину, новую мать для нашего маленького.

– И кто же будет жениться: я или ты? – фыркнул Гест: такие шуточки отдавали тухлятиной.

– Да никому жениться не надо, женщин и так везде полно. Уж в чем в чем в нашей благословенной стране недостатка не бывает, так это в женщинах.

Гесту захотелось согласиться: в последние недели, куда бы он ни пошел, всюду его подстерегали женщины.

– А где мы девчонку найдем? И как ей платить будем?

– Ты в непогоду попал?

– Да. Там то снег валил, то дождь хлестал просто адский. В такую погоду с Перевала камнепады так и сыплются!

– Да уж, не говори! Но ты передал письмо от этих, которые… для пасторской семьи из Возвышенного?

– Да.

– Да. Ну, уж эти возвышенно-благородные так и суетятся, трудно им дождаться почтового корабля, как всем, а подавай им такие скоропалительные поездки во всякие треклятые фьорды с заразой!

Лауси был в старинном настроении, как и всегда, когда его резко вырывали из его уютного бочага с римами, – и Гест его отлично понимал. Но все же в этих словах плотника сквозил какой-никакой намек на то, что он не мирится с гибелью дочери и скорбит по ней.

Едва малыш Ольгейр задремал на койке у Лауси, Гест выскочил на палубу, перемахнул через борт, прямо в лодчонку, с куском из рундука корабельщиков. Вскоре он уже поднялся в пастбищную хижину и вручил своей Сусанне кислую сыворотку для питья, сушеную рыбу и очажный хлеб для еды. Она уже передала Вигдис, что ей вдруг подвернулась возможность поехать в Фагюрэйри, и там она заглянет к знакомому врачу.

– Завтра мы можем пойти в горы, и ты будешь Хатла, а я – Эйвинд[19], – в шутку сказал Гест, а она приблизилась к нему с полным ртом и со смехом поцеловала. Его жизнь превратилась в рассказ, он стал персонажем.

В эту ночь обитатели хижины удовольствовались объятьями