Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон

Так что на этот раз он не стал платить за ночлег и даже задумался (по его собственным меркам, чересчур надолго), а не забрать ли и ту монетку с перегородки, но не стал. Постепенно Гест обнаружил, что за пределами их фьорда все еще царил старинный обычай: люди путешествовали по своей стране бесплатно. Его отцу никогда не приходилось платить за ночлег или обед. Хуторские жители не понимали ценности денег, их платежным средством было живое слово, хорошее слово, слава, добрая слава, ведь на это золото люди были скупы. На хуторе Красы Ангельской наш герой и помыслить не мог, чтоб открыть кошелек (кто же платит отцу за ночь, проведенную с его дочерью!), а на двух других хуторах от платы фактически отказались – на каждом своим способом.

Сейчас туман спустился до середины горных склонов, и все сугробы превратились в масло. Исландская зима – как малое дитя, которое попеременно то смеется, то плачет, и с этим нашему народу приходится жить и любить это. И хотя погода трое суток без перерыва трудилась, чтоб облечь страну в зимние одеяния, с роскошью сугробов и метельностью, – сейчас она вдруг передумала и принялась кричать: «Нет, нет! Оттепель хочу! Дождь и слякоть!»

Температура воздуха стала – целых семь градусов тепла, совсем как в погожий летний день в этих краях. С гор и скал струился пот белопенными ручьями, а вскоре пошел и дождь. Сначала морось, затем ливень. Хутор Потопы полностью оправдывал свое название. Когда Гест возвысился над низменностью, поднявшись к Перевалу, земля по большей части стала пуста, песчаники рассыпчаты, а склоны так хорошо залили за ледник, что не могли стоять. Навстречу нашему герою двигались обломки скал: они пролетали своим путем вниз по склону и зарывались в дно ближайшего ущелья. Ну и страна! Здесь даже тучи на небе участвуют в создании ландшафтов.

Так как было жарко, свое полупальто ему пришлось снять, а по его свитерам струились вперемешку дождь и пот. Он изо всех сил старался уберечь переднюю часть трусов, куда спрятал послание от норвежского капитана, телеграмму, – и поэтому нес котомку на животе, но его это утомило, и в конце концов он поступил так: конверт заткнул в полупальто, а его затолкал в котомку. Чем выше к Перевалу, тем гуще становился дождь и хуже – видимость.

Он укрылся под скальным поясом, уселся на темно-мокрый камень, проверил предмет, составлявший смысл его похода: развернул свое полупальто и вынул конверт. Письмо так намокло, что едва не расползлось у него в руках. Печать из красного воска отвалилась. В отчаянии он отделил конверт от самого листка, и его глазам открылось сообщение: три простых слова. Он сглотнул, в горле у него тотчас образовался комок, и он на миг забылся: не доглядел, и с его шевелюры на телеграмму шлепнулась капля. Подглядывание в чужие амурные дела всегда вызывает чувство стыда, смешанное с презрением к себе: «Ах, как же я скучно живу!»

Когда Гест очнулся, текст телеграммы смылся с листка, а сам листок истаял в его руках. Он остался сидеть с промокшим клочком в ладони. Последние следы былой любви? Или начало новой жизни?

Он был обессилен, когда наконец спустился в родной фьорд, – и снова взглянул на письмо, которое ему надлежало передать. Но как ему сделать, чтоб эти слова дошли до ушей той, кому предназначались? И как она поверит ему? Единственное, что у него осталось в руках, – красная печать, болтающийся на ней шнурок и несколько бумажных катышков из небесной стиральной машины.

«Ну ничего себе, – думал он. – Я как будто ходячая телеграфная линия!» Он недавно слыхал: бывает телеграф, а бывает телефон. Последний совсем недавно завелся в Фагюрэйри, и с его помощью можно было разговаривать через горы и долы голосом в уши. Можно было стоять в доме в Рейкьявике и говорить с женщиной, находящейся на севере за хейди, как если бы она стояла в этой же комнате. Просто невероятно! Телеграфная связь была, в сущности, явлением того же рода, но более официальным: через письменную речь. А его тут сделали телеграфным посыльным, эдаким глупцом-гонцом со словцом, которому велят бегать и носить людям всякие фразы, изо рта в уши, через горы и хейди. Разумеется, фраза, с которой он отправился в путь, была именно той, которую он сейчас должен будет передать. Но сказана ли она с ненавистью, или с любовью, как ему произносить эти слова, каким тоном?

Дождь наконец перестал, и туман, лежавший на серединах горных склонов, поспешно принимал форму облаков. В Затоне Гест увидел черное судно, где держали в карантине его семью; оно стояло на якоре далеко от ближайших кораблей, и тут Гест вспомнил слова человека в маске: ему надлежит тотчас отправиться на борт, лодка будет ждать его в устье Перстовой реки. Но самой лодки он никак не мог увидеть.

Наш телеграфный гонец едва спустился из Перевальной долины и пошел вниз по песчанику на склоне, как заметил, что навстречу ему движется черная фигура: по косой преодолевает склон, поднимаясь о нему из городка. А вот фигура помахала ему, не сбавляя хода. Он остановился и подождал ее. Сомнений нет: это Сусанна.

Она была во всем черном с головы до пят, на голове у нее была черная вуаль, издалека она напоминала призрак из моровых поветрий минувшего. Гесту такая встреча не понравилась, он предупреждающе поднял руку: мол, не приближайся ко мне. Доктор Гвюдмюнд, мол, такого не простит. Она остановилась на расстоянии примерно десяти метров и, очевидно, больше не могла ждать ни минуты: переводя дух, она что-то сказала.

Гест не разобрал ее слов.

Она подошла чуть поближе и спросила, какие новости. Он ответил, что передал ее послание. Она спросила, приходил ли ответ. Он рассказал, как есть: что его поглотил ливень. Она так расстроилась, что непроизвольно приблизилась к нему, очевидно, чтобы дать волю рукам, – но остановилась в трех шагах. В ее глазах полыхала ярость: все берегитесь только что обманутой женщины! Он на миг растерялся, не зная, как действовать в такой деликатной ситуации, но в конце концов признался, что может сказать ей ответ. На это она приблизилась на шаг, подняла подбородок и уставилась на него неистовым взглядом.

– Что было