Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон

Спал он мало и ушел, как только закончился дождь, задолго до того, как ободняло. На борту все было по-прежнему. Он подождал, пока проснется мальчик, чтоб дать ему поесть. Едва рассвело, послышалось тарахтение моторной лодки, и на борт поднялся врач Гвюдмюнд. Он осмотрел мертвое тело – по мнению Геста, слишком придирчиво и слишком долго, – а потом велел своим подручным вынести его на палубу. «Мамкя помейля, – снова и снова слышался голосок Ольгейра. – Ее вóйон унесь». – Малыш придерживался гипотезы, что она отправилась туда же, куда и его собственный глаз. На палубе мертвое тело раздели и осмотрели еще пристальнее. Страсть нашего врача ко всякого рода поветриям была всем известна, и сейчас для полноты исследования ему не хватало разве что ланцета. Когда такой влиятельный крахмальноворотниковый господин склонялся на палубе над и под раздетой женщиной – выглядело это весьма противоестественно. Но наконец сии двусмысленные минуты подошли к концу, врач накрыл покойницу простыней и вынес вердикт, что семья может идти куда хочет, карантин закончился, опасность заражения миновала.

Первой на сушу перевезли старуху: с борта «Слейпнира» ее осторожно спустили в куске сети на акулоловном тале. Затем лодка снова вернулась и привезла строительный материал: красивые норвежские доски. Их закинули на палубу, а Геста подвезли назад вместе с малышом Ольгейром. Остался Лауси: он стал сколачивать гроб своей самой последней женщине. Стук молотка разносился в безветрии по фьорду, словно кто-то пытался достучаться изнутри мироздания до Бога, и неистовые удары-жалобы обрушивались на его уши.

Это было второе Рождество супругов – Вигдис и преподобного Ауртни – в Возвышенном, их новом роскошном доме. В углу стояла елка, которую Сёдаль-Селедочник прислал пасторской чете из Норвегии: не только первая рождественская елка в этих краях, а и вообще самое первое дерево. Разумеется, плавание этой посылки по морю не обошлось без штормов, и в хвойном аромате дети унюхивали едва уловимый запах морской соли. На ветвях трепетали огоньки свечей, гостиная лучилась вселенским миром и праздничностью, и преподобный Ауртни сам не заметил, как сел за инструмент, как только закончил службу в полнехонькой церкви в шесть часов, когда Рождество официально снизошло на фьорд. Дети вытаращив глаза смотрели на отца, который довольно одеревенело играл как следует отстоявшиеся мелодии – мелодии, слишком долго томившиеся в его душе несыгранными, а теперь их звуки гарцевали по всем комнатам, а из кухни доносился аромат варено-копченого мяса. И в забеление всего, тогда же выпал первый снег, который городок видел с той поры, когда в начале декабря вдруг разразилось лето любви. Снежинки были легкими, как клочки бумаги, и порхали далеко и долго, пока штиль осторожно не уложил их на землю.

По пути в церковь Гест остановился полюбоваться на такое зрелище, и ему показалось, будто на каждом из этих клочков написано «В Гребенном Угоре». И хотя его мысли были целиком поглощены Сусанной, в сердце его по-прежнему жил Оудальсфьордский ангел.

У самого подножия горы сиял дом Хреппоправителя, посылая светлый столбик дыма в снежную мглу, внутри него люди явно вкушали свое Рождество, а ниже по Косе в каждом окошке Мадамина дома трепетали свечки, и в убогих лачужках вокруг него – тоже. И даже у старого Йоуна в Доме ветров было празднично: огонек горел в его окне – единственном, выходившем на Возвышенное. Начальники-селедочники были далеко: у них было свое Рождество на далеких родных берегах, а здесь их дома стояли темные и пустые, хотя по закону они должны были поживать здесь «с накрытым столом и топящейся печью круглогодично». Лишь Сёдаль проявил желание последовать предписаниям, и из трубы его дома дымок шел во все дни, когда причаливали суда, ходящие вдоль побережья. Местные острословы пока еще не разобрались, кто кочегарит у этого паршивца; это даже Ханс с Бальдвином не знали.

Дерновая хижина Прибрежный тоже казалась на первый взгляд пустой и покинутой. Но там все же горела одна свечка: у постели Грандвёр. Они оставили ее одну – одну на своем одре, когда пошли в церковь, потому что после карантина и всех этих неприятных катаний на канате она заявила, что больше из дома ни ногой.

– Старовата я стала для этого трезвона.

И ей пришлось куковать в хижине одной даже дольше, чем длилась рождественская служба, потому что после мессы ее семью неожиданно пригласили на праздничный ужин в лучшем месте. Гест уселся за стол в гостиной у пастора, усадив рядом Ольгейра – между собой и их новой служанкой – Сельминой Оулиной Сигюрбьяргар-Кристьяунсдоттир. Это была тринадцатилетняя воструха из Хунатинга, которую прошлым летом кто-то оставил в «подвале для убогих» в Мадамином доме после сельдевой путины, а сейчас она стала в доме помощницей по хозяйству и нянькой для старого и малого – Геста и Лауси – и сейчас восседала за освещенным рождественским столом возле самого пастора в самом Возвышенном, в сам Сочельник, не в силах сдержать радости. Ее щеки пылали, глазки стреляли, разинут рот – вот такой поворот…

В конце стола сидел старик Лауси – или не сидел. На самом деле он был больше в углу, чем в конце, лишь половиной зада на сиденье, а половиной мыслей – в своих римах, ведь он вообще не стал принимать это неожиданное приглашение – и все же был тут, но одновременно и не тут, как настоящий исландец. Мало кто сравнится с нашими любезными соотечественниками в искусстве полуприсутствовать: своей внешней оболочкой они в одном месте, а мыслями – совсем в другом.

И на самом деле за этим столом так можно было сказать не только про него одного.

Преподобный Ауртни по сути своей был не пастором и вовсе не градостроителем, и уж тем более не арендодателем, но он стал всем этим наполовину. Мадама Вигдис постоянно была мыслями в родных местах: несмотря на то что сейчас этот городок расцвел, на ее вкус, он все равно слишком провонял рыбой, и в минувшие годы она трижды требовала от мужа перевестись в более приятно пахнущий приход. А Гест, проведший здесь полжизни, все равно в сердце своем был жителем Фагюрэйри, достойным и пристойным преемником торговой фирмы Коппа, а здесь он просто застрял из-за временных трудностей. Магнус Пустолодочный по праву должен был быть блажен в сем дому, но все же он был себе на уме, да и откуда знать, где прошло его детство, ведь его принесло сюда с ледовитого моря, словно какое-нибудь бревно, прибитое волнами