Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон

Насквозь промокший Гест слишком долго простоял без движения; его пробрал холодный воздух, и губы задрожали, когда он наконец произнес:

– «Я люблю тебя».

– Ну, и что же? – переспросила она и приблизилась еще на шаг. Сейчас он и видел, и слышал, как бурлящее отчаяние паром вырывается из ее ноздрей и рта.

– «Я люблю тебя», – повторил он.

Она долго смотрела, как слова дрожат у него на губах, как будто отзвук сердца перелетел за море, в сердце посыльного, а оттуда – в его кожу. И благодаря любовным аберрациям женщина вдруг преисполнилась желания унять эту дрожь, выпить этот отзвук, поглотить эти слова: она подошла к посыльному и горячо поцеловала его.

Его удивление было безгранично – но вскоре переросло в объятья, их поцелуй превратился в жадное пожирание, вызванное любовным голодом, и сейчас для них было неважно здоровье целого города, судьба всех детей этого фьорда в 1906 году. Любовь – злая.

Пристреливать гонца запрещено, но его можно соблазнить. Они завернули в ветхую хозяйственную постройку поблизости – старую пастбищную хижину, относившуюся к хутору Лощина, сейчас выполняющую, по-видимому, роль сенника.

Из этого вспыхнул огромный костер плоти. И как будто небо выпило все моря, а все материки соединились, сладострастие изверглось одновременно из всех вулканов, сердца содрогнулись, как земля, груди опускались и вздымались, как литосферные плиты, зубы сшибались как утесы в океане, скважина и стебель смыкались друг вокруг друга, луна затмевала солнце, а солнце поглощало луну.

У него на спине выступал пот, словно летняя роса, а она стонала, словно кит в полынье; в этом сарае был огромный запас сена, а в их сердцах столь же огромный запас любви, накопленной за все это время, и сколько бы они ни трудились, он не уменьшался. Любовь превращает мальчика в мужа: сейчас он мог продолжать получасиями, короткие арии сменились длинными операми, и сейчас она тоже запела, – откуда только взялась сила, двигавшая эту машину, этот мощный вечный двигатель? Он не сводил глаз с ее лица, кровяно-прекрасного от вожделения, искаженного наслаждением, – и все же не верил глазам своим, он был и на ней, и под ней, и в ней, она была – его! Да, по крайней мере, сегодня, и, возможно, завтра тоже. И не было другой, кроме нее, эта богиня, это неприкосновенное создание из мира деревянных домов… – и он сопрягался с нею! Она изгибалась под ним, гомозилась на нем, высасывала из него сок, она была у него на языке, под его пальцами, она нажимала на свою кнопку, а он продлевал звонок все более точными движениями, они исследовали глубины сладострастия и находили потаенные наслаждения, они действовали как одно, они слились в одно, одно животное, одно нагое и современное наслажденческое животное, одна пену роняющая пещерная порочная зверюга.

По окончании каждого раза они отпрядывали прочь друг от друга и переводили дух, в безграничном удивлении, всматривались во мглистый день – любви не понимает никто, а уж те, кто ею занимается, и подавно. Они давали себе передышку до тех пор, пока пот с них не исчезал и не пробиралась прохлада (несмотря на оттепель, декабрь месяц все же выдался прохладным), и тогда они снова принимались за любовные труды и скакали верхом друг на друге навстречу теплу. Без еды, без сна, без одежды, без всего…

В этот раз все началось спокойно, тихонько, точненько, тоненько: ее груди легли в его ладонь, его ладони охватили ее груди, ее ягодицы оказались под его руками, а его руки даровали ей опьянение, она стонала от мощи у него между ног, и от ее стонов эта его мощь возрастала, и постепенно они наращивали темп, в пастбищной хижине беловласого Кристмюнда гарцевала скотинка-двуспинка, а все же с места не двигалась, а вздымалась на дыбы, фыркала, пыхтела, вся в пене, в нетерпении. Гоп-гоп, цок-цок, трах-трах. Он положил ее на спину спрятал ее голову под себя, и тут на него как будто повеяло прохладой от мысли, что они тут оба, голые, играют ягодицами, и это дуновение еще больше распалило его. О-о, ах. О-о, ах. О, прости меня, Сигрун, о, прости меня, Краса Ангельская, но это же она, – Сусанна, сус-анна, сусь-а-на, сущь-о-на, Суть – она! Он обхватил ее затылок и уткнулся в ее шею, эту шею, эту шею, в то время как в ее нутре грянул финальный аккорд, в то время как его желание прянуло на максимально возможное расстояние, словно причальный канат, долетело до самых дальних яичников. Это было соитие, которое одновременно убивало и зачинало.

Он долго лежал над своим умершим вожделением, пока оно истекало последними каплями, а затем извлек его из лона возлюбленной и прижался к ней. Она была на десять лет старше него, а значит, ей его и обнимать: ах ты, купидончик – круглый пончик! – а он протянул к ней руки, словно ребенок – к матери, крепко прижался – как хорошо, как чудесно ощущать тело рядом со своим. И сердце – рядом со своим, и чтоб у тебя наконец появился кто-то другой в этой жизни, чем разнесчастный ты сам.

Теперь он плакал.

Теперь он плакал, как морская звезда, выкинутая на берег, плакал, как опрокинувшаяся бутылка рыбьего жира, плакал, как лавовый утес после столетнего дождя, – это был медленно-тягучий, но безутешный плач, уводивший далеко в прошлое, назад, за лавину и за французскую шхуну, и на другую шхуну, и к другой лавине. Оказалось, он держал в себе добрых пятьсот страниц.

Они лежали вместе в сене Лощинского фермера, в этой старой каменной пастбищной хижине, в которой на крыше доски внахлест, а кровля дерновая и которая сейчас использовалась как дополнительный сеновал и стояла чуть выше по склону в Перевальной долине – развалюха, до которой никому не было дела, но для них она была приютом любви, они лежали там и наслаждались целых трое суток: за всю историю страны это было самое завидное карантинное помещение.

– А он-то что?

Их отношения развились так быстро, что сейчас их уже вынесло к этому месту: он спросил о муже.

– Его не вылечить. Ты же его видел, – ответила она, подняв локон с глаза.

– Что? Он болен?

Ах, ты же был еще совсем маленьким пасторальным мальчиком, неопытным.

– Да, он сам по себе больной. Куда бы он ни пришел, женщины перед ним так и стелются, и он считает, что прямо-таки обязан подарить им блаженство, откушать у них пирога. Он, видишь ли, воспитанный. Я – просто одна из сотни.