Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

А он и сам думал так и теми же словами: «Что делается-то!» Ледолом, прежде высокий, обросший понизу жирной водорослью, теперь лишь выглядывал из этих несущихся вод, словно форштевень затонувшего деревянного судна. У «Нового быта» — длинного двухэтажного здания, рябого, полуоблупленного, с большими, как на фабрике, окнами (говорят, до революции здесь в самом деле была фабрика какой-то купчихи), — так вот, у «Нового быта» почти что не стало внутреннего двора. Река захватила его, оставив людям лишь полоску земли возле подъездов и сараев, и люди смиренно ходили по этой полоске. Ивняки, что росли по берегу, за сараями, теперь оказались чуть ли не на самом стрежне, и видно было, как те из них, что пожиже в стволе, помоложе, вздрагивают от ударов наскакивающих льдин.

Можно часами — да весь день — смотреть на это, но пора, пора в школу! Сережу успели обступить со спины люди, веселые, болтливые, не знающие, видно, забот или начисто забывшие о них. Сережа, упираясь в перила, попятился, люди неохотно, трудно раздвинулись, и он пробкой вылетел из толпы, выдернул из нее застрявший портфель, поправил съехавшую фуражку.

Он свернул в Базарную улицу, что действительно вела к базару и тянулась над широким оврагом, в котором сейчас клокотал другой поток, тот, что бежал от верхних кварталов города. Отсюда хорошо видны были задние дворы и стены зданий центральной улицы. Спереди мало-мальски приличные — их ежегодно, на Первомай, подновляли и красили, — прохожим Базарной улицы они, будто жалуясь, показывали закопченные и плесневелые стены, тусклые окна в полусгнивших рамах, унылые сараи, кучи торфяной золы и щепье, оставшееся от осенних поленниц, грядки и чахлые садики, лепившиеся под домами, по склонам оврага. Здесь город представал таким, каким он и был на самом деле, — усталым, бедным, в годы войны забывшим о своих нуждах и поныне о них не вспомнившим. Такой вот, подкрашенный с одной только лицевой стороны, он был похож на своих жителей, например, на тех, из казармы, которых Сережа хорошо знал. Собираясь в гости, в кино, на собрание или на праздничную демонстрацию, они, казалось, не только приодевались получше в то, что уцелело от их довоенных нарядов и свято сохранялось: латалось, носилось лишь несколько раз в году, а в остальное время лежало в сундуках с горошинами нафталина в каждой складке, — но и лица себе доставали получше — повеселей, посветлей, поглаже. А обычно одевались они бедно, дома ходили в дырявых носках и кофтах, экономили на еде и из одного дня в другой несли немало забот и тревог, немало «камней на сердце» — так это называла старая Пелагея Баринова, и тревоги и заботы старили их повседневные лица, делали однообразно тусклыми, невыразительными, угасшими. Да что там говорить, если у самого Сережи уже были свои камни на сердце, невидимые посторонним, даже маме невидимые, но им-то самим чувствуемые, еще как. Ну, вот хотя бы примеры по алгебре и теоремы, которые он чем дальше, тем меньше понимает…

Возле Летнего сада Базарная улица шла под уклон, и в том месте, где она прогибалась седлом, Сережа увидел плотную стенку людей и услышал знакомый шум весенней воды. Он подошел, вытягивая шею, заглянул через плечи мужчин и женщин и увидел будто ножом срезанный край мостовой, по которому кукурузными зернами торчали круглые булыжины. Под булыжинами рыжела слоистая, слежавшаяся земля, из нее там и тут высовывались бледные мохнатые корни, а еще ниже, прихватывая тонкие концы корней, толстыми жгутами летела вода цвета какао, летела и дугой низвергалась в овраг. В первый момент Сереже почудилось — широкий, скользкий обод стремительно вращается в провале мостовой.

Он оглянулся на простенькую, металлическую, с белыми кирпичными столбиками, ограду. Из-за нее целый пруд «убегал», пруд, который звали лягушатником за то, что он был плоский, ржавый и лишь выглядывал из ряски темными печальными оконцами. Сегодня и он был на себя не похож. Он не хотел больше стоять и киснуть здесь, в стороне от рек, не хотел больше вздрагивать под камнями, консервными банками, бутылками с негашеной известью, которые швыряли в него мальчишки, не хотел больше сносить кличку «лягушатник».

— Вот шалый-то, вот прет, — высоким петушиным голосом приговаривал невысокий человечек в сером ватнике, с небритым, загорелым до красноты лицом. Он восхищенно оглядел людей, что стояли рядом, и стал объяснять, показывая пальцем: — Тут, за оградой как раз, стенка была кирпичная, чтобы не утекал, я сам ее поправлял, да еще и нарастил на два кирпича. И — на тебе! Разломал, разметал, мало ему было через стенку идти…

Сказав это, человечек опять обвел всех острым, веселым, соединяющим людей в одно целое взглядом, по-мальчишески ожидающе приоткрыв щербатый рот.

А Сережа надумал пробираться в школу другим окольным путем — через центральную улицу, хотя ему по душе было бы стоять здесь, глазеть в провал мостовой и тоже восхищаться силой и своеволием вешней воды. Но надо, надо в школу. Он шел, подаваясь грудью вперед, часто дыша, и невесело думал о том, что первый урок как раз алгебра, а он не успеет уже переписать у кого-нибудь решенные примеры, разве рискнуть во время урока… Он шел бы так, не поднимая глаз, до самой школы, но тут его негромко, совсем близко окликнули:

— Сережа, постой-ка…

Он увидел, что стоит против базарных ворот, а дорогу ему заступили женщина с широким смуглым лицом и девушка повыше ее ростом, похожая на нее, чернобровая яркая и такая красивая — трудно смотреть на нее в упор, так и хочется отвести глаза, потому что больно глазам, точно смотришь на солнце. Они держали в руках новенькие, с матерчатыми сиденьями стулья, видно, только купили.

Женщина доброжелательно улыбалась слегка подкрашенными губами, морщинки, будто трещинки, разбегались от улыбки по ее лицу; девушка не улыбалась, вернее, лицо ее, чистое, гладкое, с нежным румянцем, просвечивающим сквозь смуглую кожу, было спокойно и светло, а улыбка таилась в глазах, густо-коричневых, удивительно ясных и теплых…

Женщина спросила о чем-то, Сережа услышал лишь ее голос, не слова, и растерянно переспросил:

— А?

— Да ты не узнал нас, что ли? Кудрины мы. Это Римма. Вы в садике дружили, в одной были группе. Ну, брат! — Женщина шутливо-укоризненно покачала головой. — В гости к нам приходил, дневал и ночевал и — на́ тебе — забыл! Нехорошо…