Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

— Я помню, помню, — заверил Сережа, уставясь на свои сморщенные, забрызганные весенней грязью ботинки.

— Ну то-то же… Мне бы надо к твоей маме по делу, да я теперь не на фабрике, не вспомню, как она работает, в которой смене.

— Утро. Утро сейчас, — ответил Сережа и несмело поднял глаза на Римму, не мог не поднять, его так и притягивало.

Пушистые полуколечки у висков и над ушами, темные, отливающие на солнце коричневым, эти внимательные, спокойные глаза, вишневые губы — провалиться ему на месте, если в детсаде, в одной группе с ним была эта девушка. Он себя бы забыл, а ее запомнил!

— Она, наверно, уже дома, — добавил Сережа, — так что… — И опять отвел глаза.

— Ну, сейчас нам не с руки. Видишь, с покупками… Передавай маме привет от нас. На днях зайдем.

Женщина тронула дочь за локоть, переложив стул в правую руку, кивнула Сереже, и обе прошли мимо, в сторону кинотеатра. Сережу так и потянуло за ними, точно петлю ему накинули на шею, точно на невидимой узде повели. Грустно, что они уходили, вроде бы он, только встретив, только узнав, что есть на свете эта девушка, Римма, уже теряет ее. Какое-то время он шел, зачарованно глядя, как по спине девушки стекает, изгибаясь, будто живая, длинная, до пояса, коса.

Но Римма оглянулась случайно (а может, и не случайно?) и заметила Сережу. Легкая удивленная улыбка тронула губы девушки. Сережа будто на стену налетел, затоптался на месте. А Римма сказала что-то матери, и она тоже оглянулась. Сереже стало вдруг стыдно до слез. Он отвернулся, вошел во двор кинотеатра и некоторое время смотрел на рекламные щиты. К щитам то и дело припадали воробьи — они клевали высохший, наверно, на муке разведенный клей, который шершавыми сгустками белел по краям афиш.

Он пришел лишь к началу второго урока. Если бы его спросили, где он прогулял первый, Сережа не смог бы ответить: он не помнил.

Когда в класс вошел математик с деревянным транспортиром и циркулем под мышкой, Сережа не удивился и не огорчился. Уроки, видимо, перетасовали, только и всего. Встав вместе со всеми при появлении учителя, он мельком заметил, что в классе сегодня много свободных мест: видно, из-за половодья треть восьмиклассников осталась дома. Сев, тут же забыл об этом и обо всем на свете. Одно его теперь занимало — поиски Риммы в том своем прошлом, когда он был детсадником. Римму он там не находил, сколько ни трудил свою память. Нечетко, словно сквозь дымную завесу, виделся ему кирпичный, «финский», в два этажа, дом с крышей из красной черепицы, полутемная комната с косой стеной, с чем-то вроде чуланчика под этой стеной, и золотушная, в болячках, чернявенькая девочка, которая в чуланчике показывала ему своих тряпочных кукол, а потом вместе с ним полезла на стол, и он опрокинул чернильницу. Мамы — его и ее — что-то варили за занавеской, кажется, «тянучку», пахло оттуда жженым сахарным песком. На испуганный, тихий вскрик девочки вышла ее мама, заговорила сердито, громко и, поймав девочку за руку, хлестко отшлепала ее, отшлепала не по ошибке, а потому, что Сережа гость и его нельзя наказывать. Девочка забилась в чуланчик и, по-мышиному попискивая, плакала там, а Сережа стоял возле на коленках, вздыхал, шмыгал носом и, наконец погладив ее по плечу, молча сунул ей в мокрую от слез и чернил фиолетовую ладошку «жужжалку» — изумрудную пуговицу на черной нитке, которую он принес из дому, чтобы и в гостях играть ею…

Учитель поднял его отвечать с места.

— О чем я сейчас говорил? Что я объяснял? — назойливо добивался он.

— Не знаю, — ответил Сережа: ему не хотелось петлять.

Угол, в котором собрались второгодники и даже третьегодники — прыщавые долговязые юнцы с длинным пухом на подбородках, — угол этот гоготал и фыркал от удовольствия.

Учитель на миг закаменел лицом, а потом медленно, холодно сказал:

— В конце урока подойдешь ко мне с дневником. Садись.

Сережа сел и стал сопоставлять, сводить вместе Римму и ту черномазенькую, золотушную девочку, которой влетело из-за него. Неужто это Римма была, и если так, то выходит — произошло чудо, волшебство, превращение дурнушки в красавицу-раскрасавицу. Значит, «Гадкий утенок» не выдумка, значит, такое бывает не только с лебедями, а и с людьми…

Когда прозвучал звонок, Сережа взял дневник и подошел к учителю математики, и тот сладострастно вывел в дневнике хвостатую двойку, похожую на кобру, которая вот-вот ужалит.

Сережа принял это спокойно — прежде, вчера еще, исказнился бы. Теперь это было просто не важно: после встречи у базара, а может, еще раньше, когда он кружил по захваченному половодьем городу, все ценности в его жизни резко сменились — на место одних пришли новые, а те, прежние, которыми жил он до нынешнего дня, обратились в ничто, как старые деньги после реформы: еще накануне они были рублями и вдруг стали равны копейкам. Теперь средоточием всей его жизни была Римма, и, придя домой, Сережа с порога еще заговорил не о двойке, о ней он почти что забыл, а о встрече у базара, о той женщине и ее дочери…

— А, — кивнула мать, ни капли не удивившись. — Наверно, Фая Кудрина. Говоришь, стулья купили? Давно я ее не видала…

Сережа как можно небрежней уточнил, верно ли он знал Римму раньше, в детстве.

— Да, — оживилась мать. — И в яслях, и в садике вы были в одной группе. Да вы и родились в один день. Мы, помню, в послеродовой все шутили: вот, мол, жених, а вот и невеста ему.

Сердце Сережи так и подпрыгнуло, будто мячик на резинке; одно время на базаре продавали такие мячики — из блестящей цветной и серебристой бумаги, величиной в половинку яблока, набитые желтыми опилками, легкие.

— А мы к ним ходили?

— Не один раз. Это когда мы с Фаей на одной машине работали. Тогда мы были дружны. Всё вместе: и на фабрике, и по выходным… Потом она в швейную артель перешла, по болезни, ноги у нее слабые, а у нас вся работа на ногах, не присядешь, не то что…

— Они на