Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин
И слово «напоминало» здесь было главным.
Симе казалось, что они истово играют в прошлое, но каждую ночь что-то бесследно исчезает из их дома.
А потом пришло письмо от Дока, и надо было уезжать, надолго. Болезнью мамочки отговориться было нельзя, поэтому пришлось выдумать собственные плохие анализы, что ужасно переполошило Элтона, который очень боялся СПИДа. Симе даже пришлось соединить друга с Доком, чтобы тот его успокоил. Во всем остальном этот отъезд до боли напоминал прошлый, только на крыльце Симу провожали не двое.
Еле различимые в тумане наркоза голоса и позвякивание инструментов, которые что-то выкраивали из него, было тем последним, что Сима еще слышал, окруженный хороводом необычайно ярких, практически реальных видений. Сима почти уже задохнулся, теряя сознание, но что-то вырвало его из этой мертвой хватки, и он полетел над белым пространством снега. А потом шел по нему куда-то, проваливаясь почти по колено, пока сверху, с горы, сдвинутая кем-то неосторожным, не полетела прямо на него белая лавина. Но вместо удара и исчезновения под ней его шлепнули несколько раз по щекам, и скрипучий противный голос Дока велел ему просыпаться. Когда цветной туман в глазах рассеялся, Сима увидел плывущие наверху светильники коридора и понял, что его везут в палату.
— Недельку отлежитесь и сможете отбыть домой. Телефон ваш, кстати, несколько раз звонил, думаю — это Элтон.
Из горла Симы вырвалось вместо звука нечто похожее на хруст пересохшей бумаги.
— Нет, нет, мы не отвечали, не беспокойтесь.
Сима с трудом прищурился и слегка качнул подбородком, указывая на стеклянную банку в руках Дока.
— А это, я надеюсь, будет презентом от вас для моей коллекции. Обязуюсь не разглашать, кому принадлежала интимная часть мужского организма. Вам ведь больше не играть в высшей любовной лиге.
— Какие глупости вы несете, Док, — прошептал Сима запекшимися, словно раскатанными в тугую лепешку, губами.
— А вот и не скажите — это же надо, прямо и не знаю, как к вам теперь обращаться? Хотя имя ваше, оно что для мужчин, что для женщин одинаково ведь звучит? Все-таки вас не зря так назвали — видимо, там, — Док смешно закатил глаза, указывая на потолок, — не очень понимали, кто же вы такой на самом деле. Но продолжаю, с вашего позволения, Сима, — ведь любовь мужская является продуктом действия высших сил, так сказать, результатом первоначального оживляющего дуновения Господа. Вначале ведь был только мужчина и Господь. Понимаете, к чему я клоню?
— Вы богохульствуете, Док, — еле слышно проскрипел Сима.
— Ах, оставьте эти древние понятия, Сима! С точки зрения строгой логики все, что было произведено из ребра нашего, не может претендовать на признание божеской сущности своей любви. Она продукт других, земных сил, проистекающих только из инстинкта размножения. Называть любовью акт физического обладания самкой для продолжения рода совершенно невозможно! Так маскируется животное начало человека.
— Учтите, Док, от богохульств на языке иногда чирей вскакивает.
— Ха-ха-ха, это же надо такое выдумать! Вы весь переполнены прямо языческими страхами, Сима. А я хотя и верующий инстинктивно, но надеюсь, что Господь простит мне мою теорию.
— Ему больше нечем заняться, как прощать вас.
Крикливые, почти птичьи звуки доносились до Симы все слабее и слабее. Внутренним зрением он видел себя лежащим на быстро темнеющем воздухе. Его руки и ноги были широко раскинуты в стороны, и он уносился куда-то в непостижимой глубины черноту.
— Вы меня слышите, Сима?
Он слышал все, что творилось вокруг него — крики про шприцы и лекарства, сетования о чьей-то, не вполне подходящей крови, ощущал прикосновение чего-то жгучего к груди — и все проваливался и проваливался в пустое. А потом он потерял себя, а когда вновь возник, понял, что бредет по краю бездны.
Вскоре впереди показалась длинная очередь, которая тоже шла по самому краю, и он встал последним, вслед за поникшими спинами тех, кто, как и он, неожиданно здесь оказался. Очередь тихо двигалась по натоптанной тропинке, обходя по дороге тех, кто устал от этого движения и, усевшись над пропастью, раскачивался, закрыв глаза. Он видел, как время от времени эти сидевшие улетали в бесконечную глубину, улетали без звука, широко раскинув руки и ноги, словно птицы, исчезая в темноте, но не пугался этого, понимая, что и сам почти готов к такому полету.
Где-то на середине движения он вдруг увидел сидящих на краю мамочку со своим дружком и остановился рядом, не понимая, зачем они здесь. Мамочка ласково взглянула на него, и в голове вдруг отчетливо прозвучало:
— Рано.
И тотчас же его кто-то потащил за руку, выдергивая из очереди. А потом вспыхнул свет и возник голос Дока:
— Напугали вы нас, Сима.
Следующую неделю он, морщась и постанывая, отыскивал положение тела, чтобы болело поменьше, и отвечал на телефонные звонки Элтона, который словно с цепи сорвался и трезвонил в день по многу раз, допытываясь, где у них в доме лежит сито, или мясорубка, или стиральный порошок. Как себя чувствует Сима, как здоровье его матери и вообще, что происходит, — до этого ему, казалось, не было никакого дела.
Но последний звонок был совсем другим:
— Ты когда собираешься домой, Сима?
— Думаю, дня через три-четыре, а что вдруг тебя это заинтересовало, Элтон?
— Напрасно ты думаешь, что я не думаю о твоем здоровье, Сима!
— Неужели думаешь?
— Ну ладно тебе, Сима. Мне надо сказать тебе что-то важное. Я давно собирался. Она вернулась, Сима!
— Кто?
— Лиза.
— Ты с ума сошел?
— Нет, нет, Сима, это правда. Я тебя очень люблю, Сима, но это моя дочь, и она будет жить с нами.
— Какая дочь, Элтон, я же тебе показал все документы.
— Она мне все объяснила, и показала все фотографии, и рассказала, как ее украли в этом доме и заставляли быть другой, а потом она сумела вырваться и найти меня.
— Элтон, зачем она сбежала от нас?
— Она очень испугалась.
— Чего?
— Тебя. Она думает, что ты хочешь погубить ее, что ты ее ненавидишь и думаешь, что она отнимает меня у тебя.
— А это не так?
— Она хочет быть рядом со своим отцом.
— Вот ведь сука! Как же она тебя окрутила!
— Сима, ты бы видел ее сейчас —