Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

— Я?

— Что она тебя так испугала.

— Ты что несешь, Элтон?

— Это так, Сима. Давай помиримся и будем жить вместе.

— Вместе?

— Не цепляйся к словам — ты понимаешь, что я имел в виду.

— Единственное, чего я очень хочу, чтобы — господи, прости меня! — чтобы долго было плохо, чтобы она поняла, что нельзя красть чужую жизнь.

— Симочка, ну как же ты так можешь? — И нажал «Отбой».

В маленьком и не знаменитом Симином городе поезд постоял буквально минуту и, свистнув на прощание коротко и небрежно, укатил в дыру тоннеля, за темнотой которого были места получше, манившие к себе приключениями, полным отсутствием забот и тревог и веселой праздностью.

Cима забросил на плечо объемистую сумку и двинул по затейливо кружащимся улочкам, уставленным уютными фамильными особняками с эркерами, фестончиками по карнизам, пузатыми балконами, полукруглыми бельведерами, а также новомодными, насквозь прозрачными кубами и пирамидами, блестевшими на солнце своими стальными ребрами. Вокруг было как-то по-особенному тихо, пока из распахнутых дверей местной кирхи не долетела гортанная мольба органа, а потом потянулись по домам просветленные молитвой Симины соседи. Наступил тот священный час, когда всякая добропорядочная немецкая семья должна была соединиться за обеденным столом. Сима усердно с ними раскланивался, и особенно почтительно с доктором, непримиримо сухо кивнувшим ему в ответ. И тут вдруг начали лаять обычно благовоспитанные, аккуратные и послушные немецкие собаки — они учуяли внезапный сладкий запах от роскошной докторской рыжей колли, начинившей их носы феромонами любви, и салютовали ей единодушным восторженным воплем.

Дома было пусто. Все, что было тронуто, или начато, или откинуто, так и осталось без движения, и даже пыль еще не легла, чтобы скрыть следы бегства. Вроде бы много лет было прожито здесь, и каждый уголочек дома был знаком и обжит, а вот поди ж ты, всего пара недель отсутствия, и ты уже вполне чужой. Сима, почему-то на цыпочках, осторожно поднялся по лестнице на второй этаж. В его спальню, видимо, никто не заходил, потому что розы в вазе совсем умерли без воды.

Неожиданно за стеной раздался странный тонкий хруст. В соседней спальне, как это обыкновенно бывало у Элтона, все было всклокочено, одеяло и халат валялись на полу, но не это поразило Симу.

Бедный гном Элтона! Он раскололся, разделившись на две неравные половинки, а лампочка в патроне продолжала светить. Вот и вся разгадка. Фигурка перегрелась и раскололась. И никакой мистики. Никакого старого фарфорового сердца, не выдержавшего расставания.

Сима вдруг почувствовал, как что-то начало скручиваться у него внутри, почти до остановки дыхания, и он долго стоял, упершись лбом в стену, изо всех сил пытаясь не завыть от тоски и смертельной пустоты. Оставшееся до темноты время Сима бродил по комнатам, пытаясь навести порядок, и тут же останавливался, надеясь по разбросанным вещам определить, что происходило, беспрестанно набирал номер телефона Элтона и натыкался на один и тот же механический голос, сообщавший об отсутствии возможности соединения, искал записку, не веря, что Элтон мог вот так оставить его, не объяснившись.

Потом зашел в ванную комнату — снял не только одежду, но и белье, осторожно размотав бинты, терпеливо морщась, когда они оказывались присохшими к ранам.

Из зеркала на Симу смотрело чужое существо, с короткими, под ежик, волосами, сильной небритостью, а еще набухшей грудью с торчащими багровыми сосками и тем, что было внизу, между ногами.

Сима не отводил глаз, и существо в зеркале тоже отвечало ему прямым взглядом.

Потом они оба, плавно и осторожно, протирали общее тело влажной губкой, смывая с него следы пота и крови. Потом засмеялись почему-то, взяли телефон и сделали несколько снимков, постояли молча, разглядывая их, набрали номер Элтона и выслали ему фотографии.

Больше Сима не смотрел в зеркало — оделся и ушел вниз.

Вечернее солнце медленно опускалось за горы, оставляя над вершинами пламенеющий расплав воздуха. Тени ползли от окон по полу и стенам в глубину дома, погружая его в вечерний полумрак. Свет в доме Сима не стал включать, а когда совсем стемнело, подхватил сумку и захлопнул дверь.

И тут он увидел пару конвертов, торчащих из почтового ящика. Внутри одного было сообщение от нотариуса, который сообщал ему, что, согласно решению Элтона, он теперь является владельцем этого двухэтажного дома, с неплохим участком. К письму нотариус приложил свидетельство о собственности и еще несколько документов. Во втором конверте лежали две пластиковые карточки на его имя.

Элтон был непримирим. И прощался основательно.

Сима вернулся в дом, бросил конверты на стол в прихожей, закрыл дверь на ключ, но не положил его, как обычно, под коврик, а размахнувшись, забросил в кусты, мстительно представляя, как Элтон будет психовать, когда вернется и не сможет войти.

Но вдруг заплакал и, сгорбившись, побрел вниз, туда, где стояла единственная в городе гостиница.

Через год Сима столкнулась с ними в Париже, в маленьком кафе, около Сорбонны. Элтон сидел спиной к залу, а Лиза напротив, с любопытством разглядывая лица людей в кафе.

Она совсем не переменилась, словно и не хотела взрослеть, лицо, правда, стало много бледнее, но в самом его выражении и во взгляде, определенном и твердом, осталось прежним. Скользнув по Симе первым, незаинтересованным взглядом, она вначале спокойно отвернулась — женщина как женщина, не самая красивая, не совсем молодая, по-парижски стильно одетая — таких по городу ходит множество. Но сразу же взглянула снова и потом долго смотрела, внимательно и серьезно. Опознала. Можешь сколько угодно переделывать себя снаружи, но внутри-то ничего не меняется. Суть свою не спрячешь.

Элтон все разговаривал с кем-то по телефону, а они не сводили глаз друг с друга.

Когда Элтон расплатился за выпивку и кофе и поднялся, Сима увидела, что он по-прежнему мощный и красивый. Может, только немного стал горбиться, да и двигался теперь чуть по-стариковски, широко расставляя ноги.

Он наклонился к Лизе, поднял ее на руки и усадил в кресло на колесах, которое подкатил официант. Заботливо укутал ей ноги пледом и повез к выходу. Пока он вез ее к дверям и потом на улице, мимо больших стеклянных окон кафе, Лиза больше ни разу не посмотрела в сторону Симы — сидела, откинувшись на спинку коляски, глядя прямо перед собой.

На стене кафе, напротив Симы, висела картина, где была нарисована худая женщина с острыми, высохшими за жизнь плечами. Она сидела за граненой рюмкой зеленого