Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

Сима подозвала официанта и заказала себе того же самого.

«Как же она тогда сказала? Что-то такое уж больно складное, что не хотелось бы забыть…»

Андрей Ильич нежился в сладкой дреме, не торопя себя. И потихоньку он все же выудил фразу из ленивой глубины: «Вы так отчаянно ныряете в сон, словно хотите спастись от меня».

За окном изнывал раскаленный до сорока градусов желто-оранжевый город, раскаленный до сорока градусов и потому совершенно пустой, даже группы терпеливых японцев можно было увидеть только на узкой полоске тени от домов. Даже арабские и русские женщины, которым обычно все было нипочем, попрятались в кондиционированных норках, хотя кругом вопили огромные надписи: «Sale, sale, sale!»

Андрей Ильич, вместе со своей любовью поселился в новомодной выдумки гостинице, похожей на черный дорожный раскладной сундук, с множеством отделений и ящичков — эту роль в гостинице выполняли разной величины и формы комнаты. В одну такую, странной трапециевидной формы, их и поместили. Проснувшись в этой комнате, он не сразу понял, где находится, и подумал, что место это не для людей, а для большого размера лабораторной мыши.

— Вы же не спите, а притворяетесь.

— Потому что думаю.

— Опять?

— Представляешь?

— Скучно здесь…

— А там — жарко. Уйдешь туда и растаешь, как Снегурочка.

— Глупости.

— Тогда тебя украдут.

— Как это произойдет, если я не захочу?

— А вдруг захочешь?

Старик отхлебнул ячменного кофе и поморщился — вкус настоящего все еще жил во рту, но ему уже два года, как запретили его, под страхом инфаркта. Со смертью он старался не шутить. Не то чтобы боялся — уважал, как равного себе противника, и не хотел давать ей ни одной лишней возможности.

Что стареет, он осознал давно — когда усталость стала привычным фоном жизни. На самом деле и это ощущение было его сугубо внутренним, потому что для внешнего мира выглядел он как обычно. Но он-то знал, что закон времени отменен быть не может и надо спешить.

Похожий диалог он помнил, помнил, как волновал его тогда ее голос, наполненный ленивым желанием, и ее обнаженные ноги, почему-то лежавшие на подушке, и длинные темные волосы, касающиеся пола, — она всегда волновала его так, что слова были нужны не для смысла, а для звука. Говорить они могли бы хоть по-исландски — главное было в том, к чему стремилось его тело, заряженное миланским солнцем.

Конечно, все было похоже на показанное в сотне фильмов или описанное в тысяче книг — и стоны, и движения, и соединение в единое четвероруконогоодноротое существо. Только вот пота было много больше — они просто плавали в нем, он катился круглыми бисеринками с висков, лопаток и ягодиц, превращая любовь в подобие номера в синхронном парном плавании. Жарко было необычайно. Не только потому, что на оконном стекле косматым блином растеклось беспощадное солнце, с которым никак не могла справиться система кондиционирования, но и потому, что он очень боялся оказаться не на уровне.

После этой фразы Старик вздохнул и начал писать, как все начиналось у Андрея Ильича.

Познакомился со своей любовью он, как ему тогда показалось, случайно, на рынке, что расположился за мостом Риальто. Пряничный, словно из декорации детской сказки, мост узорчатой дугой пересекал Большой канал, спускаясь к узкой улице с торговыми ларьками. За ними, с одной стороны улицы, можно было нырнуть под арку и попасть прямо в рыбные ряды.

Андрей Ильич, кроме антикварных лавок, еще любил бывать на барахолках, например такой, что пару раз в неделю возникала в Женеве, в большом центральном сквере, опутанном со всех сторон трамвайными путями, или постоянно существовала в Берлине, напротив Музейного острова.

Но посещение рыбных развалов было особенным удовольствием для него. Там возбуждающе остро пахло морской солью и водорослями, а еще холодной водой, а еще странной свежестью рыбьей смерти — запахом, так не похожим на сладковатые людские запахи. Он мог часами стоять на причале, наблюдая за выгрузкой рыбы из рыбацких баркасов, среди толпы горластых и грудастых итальянских дам, набивающих объемные сумки припасом для семейного стола. Любил купить густого, наваристого, желто-коричневого рыбного супа в прибрежной забегаловке и, поставив миску с ним на бочку, не торопясь поесть его в охотку, а потом снова бродить между прилавками, заполненными чудной, из неведомых глубин живностью, расцвеченной в невероятно яркие цвета.

Очень нравились ему рыбьи морды. На каждой из них было одно выражение, выданное на всю подводную жизнь, очень похожее на окарикатуренное человеческое — удивление, гнев, хмурая сосредоточенность, пренебрежение, брезгливость, надутая важность и еще с десяток других — забавных и страшных.

Тогда еще совсем незнакомая любовь его бродила между прилавками, в компании двух своих подруг. Они не переставая смеялись, потешаясь над мордами морской живности, но и на него тоже поглядывали.

На набережной из грузовой лодки, в сопровождении большого количества трескучих итальянских матюгов, выгружали старинный шкаф с зеркальными створками. Андрей Ильич с интересом наблюдал, как зеркала отражают заполненный судами Гранд-канал и дома по его сторонам, пуская в разные стороны веселых зайчиков. Еще в зеркале отражалась разноцветная веселая толпа, среди которой он и увидел свою будущую любовь. Глаза их встретились, и время остановилось.

Андрей Ильич вдруг понял, почему лицо этой девушки показалось ему таким знакомым. Она была очень похожа на Машу. Так похожа, что казалась ее двойником. Может, зрение и обманывало его — множество бликов от блестящего купола церкви и воды Гранд-канала переполняли воздух, гримируя лица людей своей золотистой пудрой, но фигура ее и то, как она поправляла прическу, как откидывала голову, когда смеялась, и цвет ее волос, с небольшой рыжинкой, были совсем такими же, как у Маши.

Она погибла давно, еще в прошлой жизни. Случайно. Они должны были встретиться на ступенях лестницы в Ленинку, он пришел, как всегда, раньше и, поджидая ее, вдруг отчетливо увидел главную деталь своего будущего изобретения. Он уселся на ступеньках, начал лихорадочно фиксировать идею в записной книжке и так увлекся, что не сразу услышал, как кричат рядом с ним. Страшно кричат. А когда увидел ее волосы на мостовой и безвольно раскинутые руки рядом с колесами грузовика, так обессилел, что долго шел к ней, будто в замедленной съемке плыл вниз, переставляя непослушные, похолодевшие враз ноги.

После этого он и