Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

Подружки дотащили нагруженную доверху купленной рыбой сумку к ослепительно лакированному катеру и с помощью чернявого парня в шапочке с красным помпоном, больше похожего на жиголо, чем на достойного члена цеха гондольеров, перепрыгнули на палубу. Из выхлопной трубы вылетело черное облачко, мотор рявкнул надтреснутым баском, и катер ходко двинулся под мост. На округлой корме суденышка Андрей Ильич увидел название «Эксельсиор» и успокоился.

Его дом был на Лидо, рядом с этой гостиницей.

Наступил вечер, и, как это всегда бывает на берегах южных морей, внезапно упала густая антрацитовая темнота, и Старик принялся описывать стрекот моторов лодок и катеров, рассекавших темную поверхность воды между островами и собственно Венецией, ослепительные огни фонарей на площади Сан-Марко, и звук оркестра, доносящийся из плавучего ресторана, и россыпь крупных звезд, свет от которых переливался в потоках теплого летнего воздуха, но вдруг остановился, почему-то решив, что таких красот слишком много для обычной истории любви и обмана.

Пляж на Лидо просторный, укрытый чуть сероватым, мельчайшим, cловно пудра, песком, который выстилал его до моря толстым ковром прямо от фасадов прибрежных гостиниц. В сезон широченное пространство сплошь уставляется шатрами для приватных компаний и массажных процедур на свежем воздухе и бесконечными рядами лежаков. Обыкновенно к ночи пляж бывает безлюден, но сегодня в самом дальнем его конце мерцал огонь костра, в отсветах которого были видны силуэты нескольких фигур.

Кстати, очень близко от этого места стоял дом Андрея Ильича.

На дощатой береговой дорожке, как на сцене, танцевали танец, очень похожий на хоту: то ли разноцветными скатертями, то ли снятыми с себя юбками, словно тореадорскими мулетами, девушки рассекали пространство между собой и мужчинами, дразня их, но не подпуская к себе. Они были почти обнаженными, но в обуви — иначе нельзя! Без чеканного удара каблука по дереву, без стремления мужского и женского ритмов победить и, конечно, без любовной истомы танец этот становится похож на дикарскую пляску.

Гитарист знал свое дело, и шестиструнка в его руках просто стонала, изнемогая от испанской страсти.

Когда темноту уничтожила нахальная круглая луна, гитарист оборвал хоту и начал наигрывать что-то медленное и очень нежное.

И тут Андрей Ильич, наконец, снова увидел ее.

Будущая любовь его, совершенно не смущаясь, обнаженная, медленно шла от моря в сторону его окон. Лунный серебристо-голубой свет покрывал фантастическим голубоватым блеском ее кожу, стройные, длинные ноги и маленькую, почти плоскую грудь с торчащими темными сосками.

Когда она ступила на дорожку, луна неожиданно спряталась за облаками и чья-то огромная тень нависла над девушкой, властно развернула ее к себе и опустила на красную скатерть, небрежно брошенную на деревянный помост. Тень брала ее грубо, соединяясь без поцелуев. Но казалось, девушку это совсем не тревожило — закинув руки за голову, она выгибалась в сладкой истоме.

Андрею Ильичу показалось, что он сейчас умрет, потому что сердце его не хотело больше терпеть и готово было лопнуть в груди, лицо мертвенно побледнело, но внутри все пылало. Он резко отвернулся от «экрана» уличного телевизора и пошел в дом, но сразу же остановился, как от удара в спину: до него долетел странный резкий гортанный звук, словно над пляжем закричала ночная птица. Когда крик раздался еще раз, обнаженный парень, с гривой развевающихся почти до пояса волос, уже стоял, недоуменно раскачиваясь из стороны в сторону, задрав голову к небу. Потом послал в него те слова, что заменяют русскому ответы на вопросы, и, не оборачиваясь, исчез в темноте.

Девушка и не посмотрела ему вслед — она немного полежала на спине, потом повернулась на живот, уткнула подбородок в кулаки и, лениво болтая ногами, начала рассматривать прячущийся среди высоких кустов цветущей бегонии дом. Андрей Ильич затаился около окна на втором этаже и чувствовал себя весьма странно. C одной стороны, никогда в жизни он не был так унижен — и тем, что происходило перед ним, и тем, что это наверняка было сделано специально, и тем, что он так бесстыдно за всем подглядывал, и тем, что получал от этого странное удовольствие. С другой стороны, он вдруг понял, что девушка легко смогла его соблазнить. И он не хотел этому сопротивляться.

Старик долго сидел с закрытыми глазами, вспоминая прошлое.

Так бывает в жизни, когда ты не можешь справиться с самим собой. Что-то внутри тебя, неотступное и сладкое, не обращая внимания ни на какие доводы и опасность, толкает к тому, чего желает твое естество.

Женщина, будь она ангелом, или ведьмой, или проституткой — если к ней тянет, ты пропал! И в этом случае неважно, сколько раз тебя могут обмануть или посмеяться, — пока эта отрава действует, будешь ждать и надеяться.

И ведь на первый взгляд ничего особенного — ножки, ручки, грудь и попа на месте — девочка как девочка, плоть от плоти Москвы. Табуны таких искательниц приключений и богатых папиков рассекают ее улицы. Но у этой глаза были совсем другими, не волчьими. И не охотничьими.

Наверное, это и называется любовью.

Дверь в доме Андрей Ильич оставил не запертой и сам никуда не уходил. Ждал ее до самого вечера, и она пришла.

Пробыла у него всю ночь, до самого утра. Было много счастливых открытий, и упоительного погружения в наслаждение, и обладание, и неподвижность, когда прекрасно лежать рядом, погружаясь в волнующий запах, и, конечно, было много трепа, о самом разном, легкого и приятного, когда он постигал ее голос и манеру выговаривать слова и в который раз не мог найти в ней никакого недостатка.

Но узнал про нее совсем немного.

Говорила, что оказалась в Венеции случайно.

Ей надо было срочно исчезнуть из Москвы. И вдруг объявились давно потерянные подружки, которых она немного помнила по десятому классу. Девчонки служили в одной телекомпании, по департаменту ножниц и грима, и наперебой весело рассказывали ей о классных мальчиках, вкусной халяве на пресс-вечеринках и о знаменитых актерах. Она решила поехать, хотя работать костюмером у капризного телеведущего было совсем не сладко.

И все. Она вообще не любила про себя рассказывать. Иногда обходилась одними междометиями.

— Ты знаешь, птица моя, — Андрей Ильич любил такие присказки, — я ведь обычно за молоком и хлебом через площадь бегаю. Неужели ты меня там ни разу не заметила?

Она лениво повернулась к нему спиной:

— А что такого интересного в обгоревшем до черноты бомже?

— Фу, это очень грубо! Разве я похож на бомжа, солнце