Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева

Итак, по мнению персон, приближённых к Главной премии (одного члена жюри и одной очень симпатизирующей Нуровым влиятельной спонсорши), речь здесь шла не о том, чтобы сместить Аркадия с заслуженного места на пьедестале. Скорее, о том, чтобы разочек уступить дорогу молодым.

– Просто дело в том, что у нас из года в год получают одни и те же, – блеяла спонсорша, которой было ощутимо некомфортно разговаривать с Русей: точно как победительнице премии отзываться на имя Елизавета. – Надо было взять хотя бы маленькую паузу, Русуданушка.

– Но почему за наш счёт? – возмутилась Руся. – У Аркадия это, возможно, лучший роман. Надо судить текст, а не человека и не его заслуги, в конце-то концов.

Ответ на этот пассаж она не получила и в следующем разговоре слово в слово повторила его для члена жюри, уже явно клюкнувшего и утратившего по сей причине осмотрительность.

– Милая моя, да ведь мы именно это и делаем, – член жюри рассмеялся так громко, что Руся убавила звук в телефоне. – Мы судим тексты, а не людей, хотя довольно трудно, знаете, не помнить о том, что Нурову награды уже просто некуда складывать… Ну и подрастает талантливый молодняк, очень талантливый… Вы сами-то читали книгу Андреевой?

– Читала, – погрустнела Руся.

– Ну значит, сами всё понимаете!

– Но почему вы решили подвинуть именно Аркадия, вот этого я понять не могу? Почему не Чурбака?

Член жюри захохотал теперь уже в полный голос:

– Милая моя, вы смерти моей хотите? Мы с вами умрём, а Чурбак – останется.

– Вы намекаете на то, что он неприкосновенная персона? – смекнула Руся, тогда как член жюри начал трезветь и пугаться собственной болтливости, как дети, бывает, пугаются своих же отражений в зеркалах полутёмных комнат.

Закончив разговоры, Руся бегло пролистала ленту новостей. О скандале с Главной премией пока писали в двух словах, развёрнутые комментарии, скорее всего, появятся завтра. Ей стало холодно, за окнами очень уместно взвыл ветер. Вообще, Руся любила московскую зиму, даже бесснежную, но именно сейчас ей вдруг захотелось оказаться где-то на бесстыдном юге, в парео и шлёпанцах. Если она завтра с утра сможет попасть к косметологу, на маникюр и педикюр, то… уже в среду они с Лёшиком улетят на пару дней. Нет, какой юг, окстись, – она одёрнула себя со всей суровостью. Сейчас не до отдыха, сейчас надо спасать Аркадия. С этой его болезненной неуверенностью в себе он вполне может решить, что написал бездарную книгу – что все его книги бездарны, что слава ворвалась к нему в дом по ошибке и что тот критик из девяностых (уже покойный), рекомендовавший писателю Нурову «держаться подальше от изящной словесности», был тысячу раз прав!

С Аркадия станется.

Руся вздохнула, застегнула, наконец, молнию на своих красивых атласных штанах (почти не помялись – ай да молодцы!) и вышагнула из машины. Пересела на водительское, добавила мощности печке и включила радио. Оно тут же взорвалось хохотом, неуместно напомнившим беседу с членом жюри, который был, конечно, кое в чём прав. Лиза, мать её дери, Андреева и в самом деле написала отличную книгу, лучше «Хоровода» Аркадия…

Но как сказать об этом самому Аркадию, ничего в нём не порушив? Он же хрупкий, как… как минеральный дезодорант! (Хорошо, что сама Руся не пишет книг – сравнение никуда не годилось, хотя на днях Руся действительно уронила на пол такой дезик, и её домработница замучилась выметать отовсюду острые осколки.) Как собрать его по частям, с чего начинать?.. Ей что-то ничего не приходило в голову – это из-за Лёшика, наверное. От любви тупеешь. Даже от секса тупеешь – не зря кто-то из писателей, Бальзак что ли, выходя от проститутки, говорил – сегодня я лишился романа.

Прежде чем выехать из сонного московского двора, Руся несколько раз подышала животом, как учил предыдущий парень – инструктор по йоге. А потом включила сигнал поворота и позвонила Аркадию.

Он сбросил её звонок.

Тревога сжала голову, как мигрень. Нуров не отвечал на её звонки, только когда был в самолёте.

Боже-боже-боже. Никакой она не агент, а тупая похотливая самка. С ним явно что-то случилось, а она ничего не почувствовала.

«Финик» мчался домой к Нуровым, Руся звонила попеременно то Аркадию, то Соньке, но её вначале сбрасывали, а потом включился робот, советовавший оставить сообщение.

Звонок. Денис. Может, он что знает? Господи, прошло каких-то полтора часа!

– Мам, сегодня не жди!

– Да, я поняла. Скажи, ты отца видел?

– Видел, мы же вместе его видели. Он вроде ничего, держался. Так-то, если подумать, ничего такого. Денег только жалко…

– Меня не интересует твоё мнение! – взорвалась Руся. – Я спросила, видел ли ты отца после… церемонии?

– Нет, – обиженно сказал Денис. Мать никогда с ним таким тоном не разговаривала. – Я в гостях. Давай, пока.

– А ты не хочешь спросить… – разъярённым тоном начала было выговаривать сыну Руся, но он уже отключился.

«Надо отпустить его, перестать контролировать, прекратить совать деньги по любому поводу, – объяснял ей как-то раз Аркадий. – Он привык жить на всём готовом, так нельзя, я давно тебе говорю! Посмотри на Людвигиного сына – она его выперла из дома в 18 лет, и какой парень вышел – загляденье!»

Людвигин сын Анастасий второй год работал на подхвате в театре – ловкий, умный, но при этом не подлец и не хам. Правда, по части религии слегка поехавший, даже монахом пытался стать, но что-то там не вышло у него. За исключением этого действительно отличный парень, хотя Руся почему-то думала, что дело здесь не только в том, что мать сняла его с довольствия в 18 лет. Тут уж кому что выпало.

Денис был слабого здоровья, маленький постоянно школу пропускал из-за ангин. И нервишки так себе: во время планового школьного осмотра психиатр посоветовала внимательно наблюдать за мальчиком, чтобы не пропустить каких-то «необратимых ситуаций». Как такого ребёнка можно выгнать из дома (Людвига-то действительно выставила своего Анастасия за порог с чемоданчиком), Руся не понимала – она даже думать в эту сторону отказывалась. А теперь было, наверное, поздно.

Ярко освещённый фонарями двор Нуровых был закрыт шлагбаумом, но Русуданин «финик» здесь, конечно же, знали. Она наскоро припарковалась под яблоней, на которой всё ещё висело единственное яблочко, и бросилась к подъезду. Окна выходили на обе стороны; те, что во двор, были тёмными.

Тревога стучала теперь у Руси сразу и в затылке, и в сердце.

Взбегая по лестнице, тяжело дыша, она вдруг подумала –