Можно и так сказать - Анна Александровна Матвеева
Вот только Кристя, оказывается, не избегала общения – просто она всё это время умирала. Руся принялась оправдываться, попыталась всучить Кристе какие-то деньги, но сделала только хуже – та заплакала и убежала, точнее, уковыляла прочь, быстро ходить она теперь уже совсем не могла.
И вот теперь – Аркадий. Два часа назад это был полный сил мужчина, а сейчас перед Русей стояла пустая оболочка: тело прежнее, но внутри там ничего не было, ничегошеньки… Туфли – изгвазданные, к носку левой что-то прилипло. Грязная обувь – у Нурова?!
И «взгляд перегоревших ламп» – цитата из очередной песни Лёшика (его творчество Русе не нравилось, точнее, она его не понимала, и … зачем сейчас думать о Лёшике, тем более о его творчестве?).
– Ладно тебе! – взвыла Руся. Жалость к мужу прилила к лицу, как кровь. – Из-за какой-то драной премии так убиваться! Им же хуже! Дебилы!
В потухших глазах Аркадия блеснуло вдруг припоминание – он с каким-то интересом повернул голову к Русе и спросил:
– При чём тут премия? И кто дебилы?
Глава пятая
Эпиграфы
Когда Нурову не работалось, он наводил порядок в своей домашней библиотеке или пополнял обширную коллекцию эпиграфов. Дар, в обладании которым Аркадий не сомневался, – это умение находить гениальные высказывания практически в любом тексте, при условии, что он был написан до начала нынешнего века. Порой попадалось единственное гениальное высказывание на всю книгу – ну и что? Эпиграфологу этого вполне достаточно.
«Будь проклят ваш нос! Конца ему не видно».
«Человек по своей природе – сам себе и пленник, и темница».
«Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой».
Файл, в котором хранились эпиграфы, Аркадий берёг пуще всех своих текстов – именно из этого озера он черпал помощь, надежду и пресловутое вдохновение, в существование которого не верил даже в юности. Не верил, но черпал. (Не знал, что любит, но любил!)
«Как всякий художник, актёр творит по вдохновению, а вдохновение есть внезапное проникновение в истину».
«Это человек, который знает все тропинки человеческого сердца, но который не знает его большой дороги».
«Страсть души изгоняет похоть».
Пристрастие Нурова к эпиграфам давно вошло в поговорку, редакторы его за руки держали, чтобы не налепил по три к каждой части романа и по два – к каждой главе.
– Вам же и самому есть что сказать, Аркадий Иванович, – увещевала писателя заведующая редакцией, стройная и в то же время пухленькая Ира Косова. Она носила старомодную косу вокруг головы, что очень мило рифмовалось с фамилией, и напоминала случайно заблудившуюся в коридорах времени тургеневскую девушку. С авторами она при этом не церемонилась, а деликатность проявляла исключительно к сотрудникам финансового отдела. – Необязательно засорять свой текст чужой мудростью. Ну то есть вы засоряйте, конечно, но в меру. Некоторые цитаты здесь вообще, простите, не к месту.
«Лучше написать хорошую неоконченную картину, чем плохую завершённую».
«Я знаю, как это Вам неприятно, но Вы утешайте себя следующей мыслью: если мне человек сделал неприятность, я догадываюсь, что, значит, он меня любит. Русские все так, а мы – русские».
«Творец всегда изображается в творении, и часто – против воли своей».
«Мастерам надо избегать друг друга. Большая толпа не сможет причинить им вреда, если они уже достигли хоть какого-то освобождения. Но два одиночества чреваты друг для друга великой опасностью».
– Писатель иногда должен скрывать свою образованность, – продолжала свои увещевания Ира. – В наши же планы не входит, чтобы читатель чувствовал себя невеждой.
«Да мне плевать на читателя с высокой башни из слоновой кости! – мысленно вскрикивал Аркадий, вслух он такое говорить не решался, роялти и гонорары за выступления никто не отменял. – Ира, милая, я пишу не для читателя, а для себя, ну, может, ещё для нескольких близких людей, а все остальные – мне их мнение без надобности. Не понимаю, почему они так стремятся им со мною поделиться».
(Мысленные откровения Аркадия были куда как интереснее приглаженных интервью – как и случайно пойманные в объектив гримасы превосходили по выразительности отфотошопленные под строгим Русиным присмотром портреты.)
Недавно после одной встречи в московской библиотеке к Аркадию подошёл старик с хорошо почитанным экземпляром «Фениксов». Писатель решил, что старику нужен автограф, и благодушно протянул руку за книгой, но тот вдруг отдёрнул её и покачал головой, а Нуров заметил, что в томике отмечено закладками страниц этак пятьдесят. Аркадий тут же взвился с места, как соколы – орлами:
– Мне пора, меня ждут на другой встрече!
– А как же чай, Аркадий Иванович! – кудахтала полная библиотекарша, еле поспевая за ним к выходу.
– В другой раз!
Старик оказался более прытким, нагнал Нурова у гардероба и спросил пренебрежительно:
– Вас что же, не интересует мнение читателя о ваших книгах?
– Нет, – честно сказал Аркадий и вышел на свежий воздух, как в открытый космос.
Случай был, конечно, вопиющий, обычно он себе такого не позволял. Терпеливо выслушивал чужих людей, прочитавших его книгу и на основании этого почему-то решивших, что они с её автором теперь близкие друзья. Благодарил за подаренные самиздатовские томики чудовищных стихов (все непременно подписанные – с именем, отчеством и фамилией, так что в ближайшую урну не выкинешь, да и не умел он выкидывать книги). Послушно подписывал свои собственные экземпляры, желал творческих успехов начинающим авторам и фотографировался с юными журналистками, встававшими к нему так близко, что он чувствовал буквально под локтем их твёрдые грудки (это было приятным исключением, хотя сниматься с кем бы то ни было Нуров всё равно терпеть не мог).
«Я люблю ветер в воздухе и ещё разное кое-что».
«Для некоторых людей действие тем неосуществимее, чем сильнее желание».