Чужой голос - Аня Свободная

Алехандро стоял рядом молча.

— В целом девочка хорошая, — закончила учительница. — Способная. Просто не из тех, кому легко в коллективе. Я пока справляюсь. Если что-то будет серьёзнее — скажу.

Мы поблагодарили и вышли. По дороге к машине Алехандро сказал:

— Если перевести на нормальный язык: умная, упрямая, скучает и плохо вписывается.

— Да, — ответила я. — И это ещё мягко сказано.

То, что учительница обозначила осторожно, дома мы и без неё видели каждый день.

Однажды воскресным утром она пропала в саду почти на час. Я нашла её сидящей на корточках у старого пня, с блокнотом на коленях. Блокнот мы купили ей неделю назад, после того тетрадка для записей стала возвращаться из сада грязной и мятой.

Рядом лежала лупа, которую ей подарил Алехандро ещё весной.

— Смотри, — сказала она, не поднимая головы. — Вот эти маленькие. Они несут яйца на нижнюю сторону листа. А эти большие их едят. Но не всех. Только некоторых. Почему?

Я присела рядом.

— Они едят, сколько могут. Но маленьких очень много, и самих этих больших тоже кто-то ест. Поэтому и те, и другие остаются. Это не потому, что они решили быть хорошими. Просто так получается.

Лусия кивнула серьёзно, как человек, который уже думал об этом.

— А люди сами решают быть хорошими или плохими? Или у них тоже просто так получается?

Я замолчала. В голове сразу всплыло слишком много всего — и фильм, и книги, и то, о чём мы говорили с Лизой и Алехандро вечерами, и вообще вся наша история.

— Люди сложнее, — сказала я наконец. — У насекомых нет выбора. У людей есть. И иногда они делают плохой выбор. А потом часто очень жалеют.

Лусия посмотрела на меня поверх лупы.

— А папа жалел?

Вопрос прозвучал спокойно, почти буднично. Она уже знала часть истории — мы рассказывали ей год назад, когда ей было шесть. Но тогда она просто слушала. Теперь спрашивала сама.

— Да, — ответила я. — Очень. И до сих пор жалеет. То, что сделано, остаётся.

Она кивнула снова и вернулась к своим насекомым. Записала что-то в блокнот корявым почерком. Потом подняла голову:

— А если кто-то сделал очень плохо, он навсегда плохой? Или может стать хорошим?

Я посмотрела на её серьёзное лицо, на перепачканные землёй колени, на лупу, которая выскальзывала из пальцев.

— Может, — сказала я. — Но это сложно. И не все ему поверят. И не всем можно верить. Поэтому взрослые иногда спорят об этом очень долго.

Лусия подумала.

— Тогда я буду записывать. И про жуков, и про людей. Чтобы потом разобраться.

Она сказала это так, будто уже приняла решение. И я поняла, что у неё начинаются наблюдения не только за кошками и жуками под листьями, но и за нами.

Родители писали регулярнее, чем до приезда, но всё равно коротко. Раз в две-три недели приходило сообщение от мамы: о том, как дела в Туле, что папа снова ругается на начальство и на новых водителей в автопарке, что Дарья обещала приехать к ним на выходные. Про детей спрашивали почти всегда. Про Алехандро — по-прежнему осторожно, но уже без того прежнего напряжения. Иногда мама спрашивала: «Как он? Работает много?» или «Лусия всё ещё таскает его смотреть на жуков?». Про Лизу почти не спрашивали. Они знали, кто она такая, видели, как она живёт с нами, но тема оставалась для них неудобной. Лишь изредка мама вдруг писала «Лиза всё ещё с вами?» или «Передавай Лизе привет» — и сразу переводила разговор на другое.

В июле, ровно через год после их приезда, мама написала длиннее обычного. Вспомнила сад, манговое дерево, как Лусия учила её «правильно» гладить кошек. И в конце добавила: «Иногда кажется, что тот месяц был сном. Но фотографии есть. И память тоже. Спасибо, что приняли. Передавай привет Алехандро и Лизе».

Я показала сообщение Алехандро. Он медленно прочитал, потом сказал:

— Они уже не делают вид, что меня и Лизы не существует. Это много. Больше, чем я ожидал ещё два года назад.

Я ответила маме так же сдержанно, как обычно. Приложила свежие фото — Лусию с блокнотом и лупой, Ивана, который пытался подобраться к спящему Пирамидону. Написать «приезжайте ещё» не смогла. Не потому что не хотела, а потому что сама ещё не была уверена, готова ли к повторному месяцу такого напряжения. И они, кажется, тоже это чувствовали.

С матерью Алехандро переписка шла ровнее и чаще, чем раньше. Раз в три-четыре недели приходило сообщение — иногда короткое, иногда подлиннее. Она писала о здоровье, о знакомых, о том, что снова перебирает старые фотографии. Просить многого не решалась, но уже не ограничивалась дежурными фразами. В августе, например, спросила прямо: «Тебе сейчас хорошо? Не в смысле „нормально“, а по-настоящему».

Алехандро читал такие сообщения спокойно. Уже без той старой внутренней брони. Отвечал не развёрнуто, но и не отмахивался.

В тот раз написал: «Хорошо. По-настоящему. Работа есть, дети растут, Аня рядом. Иногда даже кажется, что можно просто жить. Спасибо, что спрашиваешь». И приложил фото, где мы все вместе в саду — включая Лизу.

Через два дня мать написала снова: «А женщина рядом с Аней — это кто? Она живёт с вами?».

Он не стал долго объяснять. Ответил коротко: «Лиза. Давно часть нашей семьи. Дети её очень любят».

Она молчала сутки, потом прислала только: «Понятно. Береги себя». И на этом разговор снова затих до следующего раза. Но холода в нём уже почти не оставалось.

Вечером Пирамидон снова забрался на стол и устроился прямо на раскрытой тетради Лусии. Она возмущённо пыхтела, пыталась его сдвинуть, но кот только жмурился и подставлял бок под ладонь. Мотя, как обычно, сидел на подоконнике и следил за нами жёлтыми глазами. Сол ходила между ног, требуя, чтобы её заметили. Лу сидела чуть в стороне, на спинке кресла, и лениво наблюдала за всеми, а Пират-II гонял по полу смятый листок бумаги.

Лиза сидела в кресле с книгой, но уже давно не читала. Алехандро тоже