В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Айдате за стол! — пригласил старик Ганин, разглядывая сына с откровенным упреком.

— Эй, товарищ писатель! — громко покликал Ганин-младший, заметно распаляя себя бесшабашной дурашливостью. — Честная компания приглашает вас к столу.

В шалаше Аркадий Денисович сел рядом с Браташом, поддел вилкой огурец:

— Разрешите за вами поухаживать! Скушайте вот этот огурчик. Страшно рад городским гостям, одичал тут, в глуши деревенской.

Варвара Петровна тревожно поглядывала то на сына, то на мужа.

— Ты, Аркаша, того, не нарушай тишину вечернюю, — миролюбиво попросил Денис Денисович, — задумчивость вечернюю не пугай.

— Хорошо, не буду пугать задумчивость, — с капризным послушанием пообещал Аркадий Денисович, как бы тем самым давал понять, что его обещание более чем несерьезно. — Не нарушу. Я только о городских новостях расспрошу. Но сначала по стопке.

Ганин-младший поднял стопку, дожидаясь, когда это сделает и Соколов.

— Что ж ты, Анатолий Петрович, или не видишь, чокнуться с тобой жажду...

Соколов вяло чокнулся и тут же опустил стопку на стол. Поморщился, ткнув себя большим пальцем против сердца:

— Мотор барахлит.

— Ну, ну, береги мотор. А мне в моем положении такое нежное отношение к себе ни к чему. — Ганин-младший подчеркнуто лихо опорожнил стопку, закусил огурцом, стараясь не замечать умоляющего взгляда матери, проследил, как выпил свою стопку Браташ. Какое-то время смотрел на него с откровенной враждебностью.

Что его бесит в Браташе? Голова посажена упрямо, будто все время бодаться собирается. Стрижется, поди, только у «своего мастера», ждет по три часа или прет без очереди. У рта вечная усмешечка, не поймешь — не то рад тебе, не то вышучивает мысленно. Глазастый. Не сморгнет, сколько бы ты ни буравил его ответным взглядом. Скроен ладно, каналья, цепкий какой-то, сноровистый. Такие обычно исподволь, незаметно начинают командовать в поездках, в походах, плаваньях, не зря говорят — путешественник. Все было бы не так и плохо, если бы не виделось Ганину столько наглости, самоуверенности в этом типе. И вот, поди же ты, иные самоуверенность эту принимают за независимость: дескать, знает себе человек цену, характер имеет. «Нахалюга, какой нахалюга! Я ему еще покажу характер!» И тут же уязвила, унизила другая мысль: «Ничего ты ему не смог сделать в прежние времена, а теперь и подавно ни черта не сделаешь».

В шалаш неожиданно вбежала девочка, дочь соседей Ганиных, выхватила из кармашка платьица сложенный вчетверо тетрадный лист бумаги.

— Вот! Записка вам!.. От Светланы Николаевны. Отдай, говорит, Денису Денисовичу... а сама... села на попутку и уехала.

Варвара Петровна всплеснула руками:

— Господи! Куда это она?

Денис Денисович, напряженно работая косматыми бровями, будто в чтении не глаза, а вот именно они, эти устрашающие щетки, принимали главное участие, молча прочел записку, аккуратно сложил ее, спрятал в карман.

— Ничего особенного. Тут она мне кое-что по секрету, чтоб, значит, зазря не беспокоились.

— Дай... прочту! — потребовал Ганин-младший.

— Не тебе писано! Сказал, ничего особенного, значит, так и есть. На полевой стан в лагерь к десятиклассникам уехала.

— И слава богу, — выдохнула Варвара Петровна. — С ребятней отмякнет...

— Знаю я эту ребятню! — Ганин-младший хотел было поддеть огурец, но тут же бросил вилку на стол. — Кой о чем догадываюсь...

— Цыц! — Старик замахнулся увесистой ладонью, хотел было впечатать ее в стол, но одумался.

Аркадий Денисович встал, прикрыл голову рукой, боясь зашибиться о жердины шалаша, направился к выходу:

— Пойду поищу свою истеричку.

Соколова передернуло: «Как он смеет говорить о ней так!» И вдруг ему впервые подумалось с беспощадной ясностью: «Неужели в конечном-то счете ее погубил я?»

С этой мыслью Соколов просидел до конца ужина, старательно отвечал на вопросы Дениса Денисовича, изо всех сил побуждая себя вникать в их смысл. Почувствовав, как гость насилует себя, старик принялся расхваливать сон на свежем воздухе, велел жене приготовить постели на улице, у шалаша.

— Я тоже... тут... с вами.

Браташ поглядывал в сторону Соколова. Лежал Анатолий Петрович лицом вверх, глядя в небо. Драма у человека, и еще какая драма. Тут и вспомнился Браташу тот безмятежный вешний разлив Оки: за рулем Аркадий Денисович, рядом с ним он, Браташ, а дальше на носу, особняком, Соколов и Светлана... Не смотрит в их сторону Аркадий Денисович, казалось, забыл, что есть такие люди на свете. Но, в сущности, все было иначе...

Евгений Браташ приехал в Азань из Сибири. Остановился в гостинице, обдумывая, как решить нелегкую квартирную проблему. Прежде всего пошел в обком к секретарю по пропаганде.

Соколов принял его лишь через два дня.

— Ну так чем вам поглянулся наш город? — спросил Анатолий Петрович, усаживаясь против писателя в кресло. — Не зря же, видать, решили в наших краях поселиться.

— А у вас, говорят, пироги с грибами, а грибы с глазами...

— Не худо, конечно, писателю самолично убедиться в этом. Найти, знаете ли, загадочный гриб с глазами... для вашего брата вещь немаловажная. Семья-то какая у вас?

— Жена... была или есть, не знаю. И все. Больше никого на всем белом свете. Сейчас она в Новосибирске. Врач. Разлад у нас... Надеюсь трещину заклеить.

— С какого вы года?

— С двадцать второго.

— Годки, выходит.

— Родился в Сибири. Детдомовец. Кончил пединститут уже после войны. Всю войну на фронте. Оказался на редкость счастливым. Царапать царапало, но так, поверху...

Соколов вытащил из ящика стола томик в ледериновом переплете.

— Роман ваш читал два года назад. Когда узнал, что зайти желаете, попросил секретаря принести из библиотеки, чтоб еще поглядеть. Признаться, в первом чтении мне... как бы это вам...

— Не все понравилось, — деликатно подсказал Браташ.

— Откровенно говоря, да. Я ведь тоже хлебнул на фронте лиха. Проверил свои ощущения заново. — Анатолий Петрович сконфуженно развел руками. — И вот беда — не рассеялась досада, облегченно у вас...

— Спасибо за откровенность. Я эту книжку не люблю. Беллетристика. С удовольствием от нее отказался бы... — Полез в папку, достал тощий томик: — Прочтите это. Самое для меня выстраданное... Потом что-нибудь на титульном листе нацарапаю, когда прощаться будем...

— Спасибо. А вы знаете, очень может быть, что