ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

...Особенно осторожно надо говорить о плене. Не вкладывайте детям в голову страшную мысль, будто отцу лучше было погибнуть, чем вернуться живым. Жизнь человека не становится позором оттого, что чужое воображение хотело для него другого конца. Если есть вина – у нее есть свое имя. Если вины нет – тем более нельзя создавать ее из слуха и стыда. Но ребенок в любом случае не обязан оправдывать свое право любить отца перед чужими людьми.

.

– А если отец все-таки возвращается, но ребенок его боится? Годами ждал, рисовал ему рисунки, спрашивал, когда приедет, а потом папа приходит домой – и ребенок прячется за мать. Говорит громче, двигается иначе, может вспылить. Родным больно: ”Ты же так ждал”. Как объяснить им, что ребенок не предал отца своим страхом?

.

– Ничего объяснять ему не надо, – ответил Зосима. – Надо дать время. Ребенок ждал человека из своей памяти. А вернулся живой человек, который за годы изменился. И сам ребенок уже другой. Родство возвращается через дверь сразу, а близость иногда входит очень медленно...

Не говори: ”Это же твой папа, чего ты боишься?” Страх не исчезает от родства. Если ребенок вздрагивает от громкого голоса, не заставляй его идти на руки ради того, чтобы взрослым стало легче. Отцу тоже может быть больно, но любовь иногда начинается с того, чтобы не требовать немедленной награды за свое возвращение.

Пусть они сначала сделают что-нибудь простое. Починят игрушку, сходят за хлебом, посмотрят рисунок. Не надо сразу возвращать все прежние отношения, будто их можно поставить на старое место одним движением. После долгой разлуки люди иногда знакомятся заново. И ребенок имеет на это не меньше права, чем взрослый...

Но бывает и наоборот: ребенок так боится причинить отцу лишнюю боль, что перестает рассказывать ему собственную жизнь. Говорит матери: ”Не говори папе, что я плакал. Ему там и так трудно”. Не просит ничего. Скрывает обиды в школе. Думает: мои беды маленькие по сравнению с тем, что переживает отец.

Тут взрослые легко восхищаются: ”Какой заботливый”. А мне тревожно, когда ребенок слишком рано начинает беречь взрослых от самого себя. Ребенок не должен заслуживать право быть ребенком тем, что никому не мешает.

...Отец на войне остается отцом не только тогда, когда защищает семью от большой беды. Он остается отцом и тогда, когда может выслушать рассказ о потерянном карандаше. Нам смешно сравнивать карандаш с войной. А ребенок не сравнивает. Для него его жизнь состоит именно из таких вещей.

...После смерти отца тоже нельзя превращать сына в нового главу семьи. Часто ему говорят: ”Теперь ты мужчина, теперь ты должен беречь маму”. Это звучит как доверие, но может лечь на ребенка камнем. Он сын своей матери, а не ее муж. Он брат младшей сестры, а не ее отец.

Я знал мальчика, который после смерти отца стал удивительно серьезным. Перестал просить игрушки, следил за сестрой, помогал матери, никогда при ней не плакал. Все хвалили его. А ночью он несколько раз вставал и проверял замок на двери, потому что решил: теперь дом зависит от него.

Иногда то, что взрослые называют зрелостью, – это детский страх, научившийся хорошо себя вести. Жизнь и без нас заставит детей взрослеть. Не надо помогать войне отнимать у них детство.

За окном дети снова подняли шум. Кто-то засмеялся так громко, что Савватий невольно повернул голову.

.

– Отче, а что делать, когда ребенок становится старше и начинает спорить уже не о страхе, а о самом мире взрослых? Подросток слышит, как дома говорят о врагах, о своих и чужих, и вдруг спрашивает: ”Почему я должен ненавидеть человека, которого никогда не видел? Почему я обязан думать так, как вы?” Родители воспринимают это почти как предательство. Им кажется: мы пережили все это, а он еще смеет спрашивать. Как не потерять ребенка именно тогда, когда у него появляется собственная совесть?

.

– Не всякий вопрос есть бунт, – сказал Зосима. – Иногда взросление начинается с того, что ребенок перестает занимать у родителей готовую совесть.

Пока он мал, многое принимает потому, что так сказали отец и мать. Это естественно. Но однажды человек должен сам спросить: правда ли это, добро ли это, могу ли я сказать и сделать это перед Богом? Если такого дня не наступит, вырастет взрослый, который всю жизнь будет искать, у кого взять готовое решение.

Не думай, что всякий подросток, который спорит, уже мудр. В молодости очень легко принять гордость за свободу, а желание делать наоборот – за самостоятельность. Но вопроса бояться не надо. Лучше учить человека не тому, что думать, а тому, как не предать правду, когда думаешь...

Есть зло, которое нужно назвать злом. Есть ложь, которая не становится правдой только потому, что ее повторяют свои. Есть насилие, которое нельзя оправдать удобством. Но даже правильную оценку человек должен однажды принять своей совестью, иначе она будет жить у него только на языке.

...Война особенно легко превращает мир в две простые коробки. В одной – все свое и потому хорошее. В другой – все чужое и потому злое. Ребенку сначала такая картина кажется понятной. Потом он начинает видеть людей и задает вопросы. Не заставляй его выбирать между правдой и верностью семье.

...Верность без правды быстро становится племенной. А христианин стоит перед Богом не толпой...

Пусть подросток спрашивает. Пусть спорит. Научи его проверять услышанное, отличать факт от слуха, не гордиться тем, что он против большинства, и не бояться оказаться в меньшинстве, если совесть не позволяет сказать иначе. Свобода не в том, чтобы обязательно спорить с отцом. Свобода в том, чтобы ни отцу, ни толпе, ни страху не отдавать место Бога в своей душе.

.

– А если взрослые сами уже отняли у ребенка доверие? Обещали: ”Папа обязательно вернется”. ”Мы скоро будем дома”. ”Ничего страшного не случится”. Говорили это из любви. Потом отец не вернулся, дом разрушен, война продолжается. И ребенок однажды говорит: ”Вы мне всегда врете”. Еще хуже, если ему говорили: ”Молись, и Бог сохранит папу”, а папа погиб. Тогда ребенок уже боится не только войны – он начинает бояться Бога.

.

Зосима долго молчал.

– Вот это, наверное, самое тяжелое, Савватий. Мы так хотим защитить ребенка, что начинаем обещать от имени Бога то, чего