ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

Это не слабость. Это правда.

...Ребенок доверен нам, но не принадлежит нам. Мы не можем прожить вместо него его страх, веру, горе и взросление. Не можем заставить его чувствовать правильно и назвать это воспитанием. Наша задача труднее и скромнее: беречь, говорить правду мерой его сердца, не торопить взрослеть, не использовать его боль для своей ненависти и не становиться между ним и Христом.

Во дворе позвала мать, и дети один за другим побежали к двери. Последним поднялся самый маленький мальчик, все это время поглядывавший в ту сторону. Увидев мать на пороге, он перестал торопиться и спокойно пошел к ней.

Зосима посмотрел вслед.

– Видишь, он не знает, что будет через год. Не знает, где будет жить через месяц. Не знает, почему случилась война и когда она закончится. Но сейчас он увидел лицо того, кому доверяет, и пошел к нему.

Савватий еще некоторое время молчал.

– Может быть, с этого и начинается детская вера, – сказал Зосима. – Не с того, что ребенку объяснили весь мир, а с того, что среди мира, который оказался страшнее, чем он думал, ему не заслонили Того, к Кому можно прийти.

Дверь закрылась не до конца. Через нее еще долго были слышны детские голоса.

.

+

15. РАНЕНЫЙ

.

”Ибо вы куплены дорогою ценою.

Посему прославляйте Бога и в телах ваших

и в душах ваших, которые суть Божии”

1 Кор. 6:20

.

Отец Зосима долго рассматривал старую фотографию. На ней у казармы стояли молодые люди, еще не знавшие войны. Кто-то смотрел прямо в объектив, кто-то улыбался, один держал фуражку под мышкой, другой положил руку товарищу на плечо. В их лицах было то спокойствие, которое бывает, пока тело служит человеку так послушно, что он почти не замечает его дара. Он ходит, работает, поднимает ребенка на руки, открывает дверь, поднимается по лестнице и редко думает о том, сколько незаметной свободы заключено в каждом движении.

– Бывает один день, после которого все меняется, – сказал Зосима, проводя пальцем по краю фотографии. – Стакан надо уже не просто взять – до него нужно дотянуться. По лестнице не просто подняться – надо рассчитать каждый шаг. Одежда, которую прежде надевал не задумываясь, вдруг требует чужой помощи. И вместе с телом меняется взгляд на самого себя. Человек спрашивает уже не только: ”Что я теперь могу?” Гораздо страшнее другой вопрос: ”Кто я теперь?”

.

– Наверное, особенно трудно тому, кто прежде сам всех поддерживал. Он содержал семью, принимал решения, помогал другим, а теперь ждет, пока кто-нибудь принесет воду или поможет ему одеться. Как не почувствовать, что вместе с силой потерял самого себя?

.

– Здесь обнаруживается ошибка, которую здоровье долго позволяет не замечать. Мы незаметно начинаем измерять собственную ценность пользой: работаю – значит, нужен; обеспечиваю – значит, достоин уважения; могу помочь – значит, имею право считать себя сильным. И когда ранение отнимает часть прежних возможностей, кажется, будто вместе с ними уменьшается и человеческая цена. Но польза и достоинство – не одно и то же. Потеря силы может изменить твое служение другим, но не отменяет того, кем ты остаешься перед Богом и людьми.

.

– Отче, а почему принять помощь бывает тяжелее, чем перенести боль? Иногда мужчина терпит операции и перевязки, но почти не может вынести того, что жена помогает ему умываться или застегивать одежду.

.

– Потому что здесь задет уже не только поврежденный член тела, но и образ себя самого. Человек привык думать: сильный дает, слабый принимает. Между тем вся наша жизнь соткана из принятой помощи, только здоровый почти этого не замечает. Нас носили на руках, кормили, учили, лечили, за нас молились. Ранение не создало зависимость друг от друга – оно только сделало ее слишком видимой...

Помощь, однако, тоже может унизить, если в ней нет уважения. Не следует делать за раненого все только потому, что так быстрее. Если он способен застегнуть пуговицу – пусть застегивает; если может пройти несколько шагов – не нужно лишать его этих шагов. Иногда простое ”Тебе помочь?” бережнее десяти добрых дел, совершенных без спроса. Забота становится любовью там, где помогает человеку жить, а не занимает его место в собственной жизни.

.

– Но перед женой он оказывается совсем беззащитным. Чужому можно сказать: ”Я сам”, а от жены не спрячешься. Он может бояться, что она перестанет видеть в нем мужа и станет видеть только больного.

.

– Об этом еще трудно говорить именно потому, что телесная немощь касается того, что супруги привыкли хранить от посторонних. Изменившееся тело, протез, шрамы, боль, невозможность прежней близости иногда ранят глубже, чем человек готов признать. Муж заранее решает за жену: ”Она теперь будет меня жалеть, но уже не сможет любить как мужа”. Жена боится прикоснуться, чтобы не причинить боль, а он принимает ее осторожность за отвращение. Бывает и наоборот: раненый торопится доказать самому себе, что все осталось как прежде, и не слышит того, что переживает другой...

...Супружеская близость не является экзаменом на мужественность или женственность. Не нужно доказывать телом, что ты остался тем же человеком, а супругу не следует притворяться, будто ничего не изменилось. Любовь требует правды, и иногда эту правду приходится учиться произносить медленно и неловко. Там, где ранение затронуло телесную сторону брака, нужна разумная медицинская помощь; священник не должен заменять врача благочестивыми словами. Но он может напомнить главное: супруг не сводится к функции тела. Можно помогать мужу одеться, и продолжать видеть в нем мужа; можно менять жене повязку, и не переставать видеть в ней жену. Любовь иногда должна заново научиться прикасаться – уже не так, как прежде, но не обязательно менее глубоко.

.

– А если сам человек не может смотреть на свое тело? Стыдится шрама, протеза, походки, избегает зеркала?

.

– Стыд приходит не только вслед за грехом. Иногда, кажется, что тело теперь рассказывает о тебе то, чего ты сам не хотел бы рассказывать каждому встречному. Поэтому взгляд другого имеет огромное значение. Жалость способна ранить, если за ней исчезает сам человек и остается только ”бедный раненый”.