ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

...Не все можно вернуть. Не каждую разлуку отменить. Не всякую ссору закончить еще одним разговором. Не каждого человека привести домой. Но пока в семье остаются правда, милость, ответственность и место для Христа, война еще не получила последнего слова.

Зосима перекрестился.

– Самое страшное начинается не тогда, когда человек понимает: ”Я не могу удержать всех, кого люблю”. Это рано или поздно понимает каждый. Самое страшное – когда из этого он делает вывод: ”Значит, любить бесполезно”. Нет, Савватий. Нам и не было обещано, что любовью мы отменим смерть, расстояние, чужую свободу или последствия греха. Нам дано другое: не перестать любить там, где мы уже не можем всем управлять.

И, может быть, семья становится по-настоящему христианской именно тогда, когда люди перестают требовать друг от друга спасения и вместе обращаются к Тому, Кто один может спасти.

.

+

14. ДЕТИ

.

”Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им,

ибо таковых есть Царство Божие”

Мк. 10:14

.

Молодой иеромонах Савватий долго стоял у окна. Во дворе возле трапезной играли дети, приехавшие с матерями из другого города. Двое гоняли по дорожке старую машинку, девочка что-то рисовала мелом на камне, а самый маленький все время оглядывался на дверь, за которой оставалась мать. Издали все выглядело почти обыкновенно, и именно эта обыкновенность почему-то особенно тревожила Савватия. Он смотрел на детей и думал о том, сколько они уже знают из того, чего ребенок знать не должен.

– Отче, что война делает с ребенком, если он еще даже не умеет сказать, что с ним происходит? Один после взрыва спрашивает: ”Мама, меня тоже могут убить?” Другой вообще ничего не спрашивает, только перестает спать. Третий становится таким послушным и серьезным, что взрослые хвалят его: ”Вот молодец, быстро повзрослел”. А может быть, он не повзрослел, а просто понял, что теперь никому нельзя мешать своим страхом. Как взрослому не ошибиться здесь – не испугать ребенка правдой и не обмануть его утешением?

.

– Ребенок сначала узнает мир не по словам, Савватий. Он узнает его по человеческому лицу. Пока он мал, для него мир – это голос матери, руки отца, знакомые шаги в коридоре, то, как взрослые разговаривают между собой, что делают, когда звучит сирена, и как смотрят друг на друга после плохого известия. Мы думаем, что ребенок еще ничего не понимает, потому что он не знает наших слов. А он уже давно читает наши лица.

Взрослый может сказать: ”Мне страшно”. Ребенок иногда говорит то же самое иначе: просыпается ночью, не отпускает мать, начинает сердиться из-за пустяка, перестает играть или, наоборот, шумит без остановки. Иногда он становится удивительно удобным. Ничего не просит, старается всем помочь, следит за младшими, сам убирает свои вещи, сдерживает слезы. И взрослые радуются: ”Какой сильный ребенок”. А он, может быть, просто решил, что теперь любовь к взрослым означает не прибавлять им своей боли...

Вот этого надо бояться не меньше слез. Ребенку еще рано быть опорой миру. Мир должен хоть иногда быть опорой ему.

...Не надо изображать перед ребенком человека, которому никогда не страшно. Такая ложь редко его успокаивает. Он видит дрожащие руки, слышит разговоры за дверью, замечает, как мать в десятый раз смотрит в телефон, и понимает: слова говорят одно, а жизнь другое. Лучше сказать просто: ”Да, я тоже испугалась. Поэтому сейчас мы пойдем туда, где безопаснее. Я буду рядом”. В такой правде уже есть то, что ребенку нужнее всякого объяснения: взрослый не знает всего, но не исчезает...

...Самый тяжелый вопрос приходит позже: ”А я тоже могу умереть?” Тут взрослому очень хочется сказать: ”Нет, конечно”. Хочется закрыть ребенка своим обещанием, как одеялом. Но человек не может обещать того, чего не держит в руках. Если сегодня ты скажешь: ”С тобой никогда ничего не случится”, а завтра ребенок узнает, что погиб его знакомый, он встретится сразу с двумя бедами – со смертью и с тем, что взрослые говорили неправду.

...Не нужно отдавать ребенку всю тяжесть взрослого знания. Правда тоже имеет меру. Можно сказать: ”Я буду делать все, чтобы тебя беречь. Сейчас мы вместе. Сейчас мы знаем, что делать”. А если он продолжит спрашивать, можно добавить: ”Жизнь каждого человека не находится полностью в наших руках, но мы не одни”. Только говорить это надо не как урок. Иногда рука, которой ты держишь ребенка, говорит о Боге больше, чем правильные слова о Боге.

Христос не обещал Своим ученикам, что с ними никогда не случится беда. Он обещал не оставить их. Для взрослого между этими двумя вещами огромная разница, а ребенок сначала чувствует ее через нас. Если мы остаемся рядом, не лжем, не впадаем перед ним в отчаяние и не делаем вид, будто владеем будущим, он постепенно узнает: безопасность – это не только когда ничего страшного не происходит. Иногда безопасность – это когда страшное пришло, а тот, кто тебя любит, не исчез.

Зосима снова посмотрел во двор. Один из мальчиков поднял с земли палку, приставил ее к плечу и стал изображать автомат. Другой спрятался за скамейкой, потом упал на землю и громко закричал: ”Убит!” Через минуту оба смеялись.

.

– А вот это меня пугает еще сильнее. Ребенок играет в войну, стреляет, кого-то ”убивает”, строит могилы из кубиков, рисует танки. Потом мальчик, потерявший отца, вдруг говорит: ”Когда вырасту, найду их всех и убью”. Взрослый слышит такое и не знает, что делать: запретить игру, немедленно говорить о любви к врагам или молчать, чтобы не ранить еще сильнее. Как не дать войне войти в ребенка так глубоко, что ненависть станет для него нормальной?

.

– Сначала не путай игру с приговором душе, – ответил Зосима. – Взрослый рассказывает пережитое словами. Ребенок часто рассказывает игрушками. Он берет то, что слишком велико для него, и уменьшает до размера палки, машинки, рисунка. В настоящей жизни он ничего не мог остановить, а в игре может победить, оживить, спрятаться, снова начать сначала. Страшное становится таким маленьким, что его уже можно взять рукой.

...Не всякий ребенок, который стреляет из палки, полюбил убийство. Надо смотреть глубже. Что происходит в его игре? Он повторяет увиденное или все больше радуется настоящей чужой боли? Может остановиться, когда другому больно, или смеется именно над слезами? Игра сама