ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

Смирение – не считать себя пустым. Смирение – знать, что всякое доброе во мне не мое по происхождению, но за то, что я с ним сделаю, отвечаю я.

.

– Это сложно... Просто перестать повторять грех или человек должен стать другим?

.

– Духовная жизнь в этом отношении – поворот всей жизни, – сказал Зосима. – Не только сожаление о том, что было, а перемена того, куда ты идешь.

Прошлого не вернуть. Нельзя снова прожить тот день и поступить иначе, забрать назад сказанное слово, отменить предательство, воскресить того, кому причинил зло. Но можно перестать передавать свое зло дальше. Был жесток с сыном – вчера уже не исправишь, но можешь выращивать в себе терпение и не сделать таким же следующий день. Лгал – прежнюю ложь не сотрешь, но можешь приучать себя к правде там, где она будет стоить тебе дорого. Завидовал – учись благодарности, пока чужая радость не перестанет казаться тебе собственной потерей...

Вот почему Давид после падения просит не только о прощении: ”Сердце чисто созижди во мне, Боже”. Он не просит сделать вид, будто прошлого не было. Он просит о другом сердце. В этом и глубина покаяния: не только перестать делать прежнее зло, но позволить Богу сделать тебя способным к противоположному добру.

Святые отцы потому и говорили о покаянии как о перемене ума, что речь идет не о минутном чувстве. Человек понемногу начинает иначе видеть Бога, себя и другого. Там, где раньше защищал гордость, учится смирению; где привык брать, начинает отдавать; где искал оправдание, выбирает правду. Сначала добро дается трудно, почти против привычки, но при верности постепенно становится новым движением сердца.

...Так совесть проходит весь путь. Сначала она будит боль и говорит: ”Посмотри, куда ты идешь”. Исповедь возвращает человека к правде: ”Да, это было мое”. Затем перед ним открывается не только запрет, но и добро, к которому он призван. А дальше начинается самый долгий труд – не просто избегать прежнего падения, а учиться жить иначе, пока добро не перестанет быть редким усилием и не станет привычкой сердца.

Тогда человек уже не обязан бесконечно смотреть назад. Он не забывает своего греха и не называет его пустяком; память может еще долго болеть. Но эта боль больше не держит его возле старого места. Она делает его осторожнее к собственной слабости, милосерднее к чужому падению и благодарнее за то добро, которое теперь удается сохранить.

Зосима замолчал, словно давая последним словам осесть, а потом тихо добавил:

– Вот, Савватий, что такое покаяние. Не всю жизнь знать, каким плохим ты был, а с Божией помощью становиться тем, кем еще не был. Совесть открывает рану, исповедь не дает ее спрятать, а Христос ведет дальше – к тому добру, которое должно занять место прежнего зла. Прошлое не исчезнет, но если человек действительно повернулся к Богу, оно уже не будет указывать ему дорогу. И тогда покаяние перестает быть бесконечным взглядом назад и становится тихим, долгим движением сердца к той жизни, к которой Господь все это время его звал.

.

– Значит, исповедь нужна не для того, чтобы священник наконец, понял человека?

.

– Совсем не для этого. Иногда священник после исповеди знает о другом больше фактов, чем прежде, но всe равно не знает его до конца.

...Тайна исповеди глубже знания тайны.

Человек приходит не затем, чтобы быть окончательно разобранным пастырем. Он приходит перестать скрываться от Бога.

Вот это главное.

Не доказать, что он хороший. Не уничтожить себя за то, что оказался плохим. Не получить психологическое оправдание. Сказать правду и принять милость.

Священник не может покаяться вместо него. Не может принять прощение вместо него. Не может прожить за него дальнейшую жизнь. Он только служит встрече, в которой человек сам становится перед Христом.

Зосима замолчал.

Перед иконой горела лампада.

– Поэтому, Савватий, самая большая тайна исповеди не в том, что пастырь узнал что-то сокровенное. Она в другом: человек, который столько времени скрывался, наконец, перестал скрываться от Бога. И после этого ему уже есть куда возвращаться.

.

+

27. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВСЕГО

.

”Сила Моя совершается в немощи”

2 Кор. 12:9

.

Савватий переминался с ноги на ногу, молчал, словно формулируя вопрос, потом спросил у старого игумена:

– Батюшка, я всe думаю о людях, которые приходят к священнику уже тогда, когда им совсем тяжело. Они доверяют ему то, чего больше никому не говорят, и потому особенно страшно однажды сказать: ”Я не знаю, что с вами делать. Вам нужен врач или другой человек”. Не услышит ли он в этих словах: ”Я от вас отказался”? И где вообще кончается пастырская помощь, если перед тобой живой человек, а не отдельная его беда?

.

Зосима провeл ладонью по столу и некоторое время молчал.

– Предел своей силы нужно знать не для того, чтобы отойти от человека, а для того, чтобы не оставить его там, где ты один уже ничего не можешь сделать. Молодому священнику иногда кажется, что любовь измеряется тем, сколько он способен взять на себя. Если человек пришeл именно к нему, значит, он должен сам найти ответ, сам успокоить, сам вывести из беды. В этом есть что-то доброе: не хочется отсылать страдающего от одной двери к другой. Но рядом с добрым желанием очень легко вырастает другая мысль: ”Если не я, то кто?” А потом ещe одна: ”Без меня он не справится”. И вот здесь пастырская любовь уже начинает незаметно смешиваться с собственной нужностью.

...Священник может многое. Он может выслушать тогда, когда от человека все устали; молиться, когда тот сам не умеет молиться; принять исповедь, помочь увидеть грех, поддержать в беде, побыть рядом в час, когда никакого решения нет. Но рукоположение не даeт всех знаний и всех умений. Священнику не становится известно устройство человеческого тела, действие лекарств, течение тяжeлых болезней только потому, что на него возложили руки. Господь даeт человеку служение, а не всеведение...

В Евангелии ведь нет презрения к простой человеческой помощи. Голодного кормят, раненого перевязывают, больному нужен врач. Милосердный самарянин не сказал лежащему у дороги: ”Я помолюсь о тебе и пойду дальше”. Он