Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

— Ломовы, — она медленно проговорила фамилию Светы. — Отец рассказывал про них. Старый род, закрытый, с людьми почти не контактирует. Глава — Ефим Ломов. Деньги в логистике и в земле, много земли, северные территории. Связей с другими Домами минимум, на советах голосуют последними или воздерживаются.

— Враждебны к Крайоновым?

— Брезгливы. Отец говорил, что Ломовы считали Крайоновых выскочками. Что-то про старую обиду, ещё до наших отцов. Подробностей не знаю, но он кривился каждый раз, когда при нём произносили эту фамилию.

Она помолчала, глядя куда-то мимо меня, в полумрак лестничного пролёта. Я видел, как она перебирает разговоры с отцом. Те, что запомнились. Те, что отложились осадком. Стоило встряхнуть — и они поднимались со дна.

— Ефим Ломов — человек, разговаривающий тишиной, — сказала Катя. — Так отец его описывал. Молчит на советах, воздерживается при голосовании, ни с кем открыто не ссорится. Но если кто-то переходит ему дорогу — этот кто-то через полгода обнаруживает, что его логистика стоит, земельные сделки не проходят, а документы в канцелярии теряются сами собой. Ломовы не бьют — они пережимают. Медленно, тихо, со всех сторон. И когда ты понимаешь, что задыхаешься, бежать уже некуда.

Двенадцатая ступенька. Тринадцатая. Площадка второго этажа.

— Его дочь ночует тут, — подчеркнул я. — Сколько их у Ефима?

— Не знаю. Отец упоминал сына, наследника. Про дочерей — ни разу. Ломовы закрытые, Ром. Закрытые по-настоящему. Ни светских раутов, ни публичных появлений. Они даже на общие собрания Первых Домов присылают представителя, а глава сидит у себя на севере. Единственное что я знаю это из фамилию и то, что сейчас тебе рассказала. Информации минимум.

Значит, Света — невидимка. Дочь рода, о котором знают все и не знают почти ничего. Род строит стены вместо мостов. И прямо сейчас одна из наследников рода боится кого-то настолько, что согласилась ночевать в поместье барона, которого её семья считает выскочкой.

Что должно произойти, чтобы Ломова попросила о помощи Крайонова? Ничего хорошего.

Совпадало с тем, что показал кристалл — презрение, тяжёлое, давящее сверху вниз. И дочь этого рода приехала к подруге на ночь, теперь прячется от кого-то конкретного. Кого? Своих? Или того, от кого свои защитить не могут?

— Ром, — Катя поднялась на мою ступеньку, и от неё пахло сильно запахло шампунем. — Ты понимаешь, что если она здесь по чьему-то плану, ты впустил в дом проблему?

— Понимаю. Если по плану — утром узнаю. Если случайно — тем более. Для обоих вариантов мне нужно быть в состоянии думать, а я не в состоянии.

Катя помолчала. По её лицу прошла тень — быстрая, как облако на солнце.

— Завтра, — я быстро прервал её. — Всё завтра. Сейчас я упаду в обморок, если мы продолжим.

— Ром…

— Катя. День выдался довольно насыщенным. Мне нужно четыре часа горизонтального положения, иначе завтра я буду бесполезен.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом качнула головой, и уголок губ дрогнул — полуулыбка. В ней «ладно, живи» и «мы ещё поговорим» мешались в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят.

— Идём, — смилостливилась она. — Рыцарь.

Коридор второго этажа. Паркет скрипел под нами. Два звука вразнобой. Её дыхание лёгкое, моё тяжёлое. Стены из тёмного дерева, панели до пояса. Выше были обои с тиснёным узором — в свете единственного бра он напоминал тени листвы. Между второй и третьей дверью висела картина, тёмный пейзаж. Лес и река, коричневые тона. Мимо неё проходил каждый раз и каждый раз не понимал, красиво это или мрачно. Может, оба варианта. Как всё в этом доме.

Три двери справа, две слева. Из-под дальней — ни звука, ни света. Света легла.

Третья дверь. Моя спальня. Катя открыла, и запах хвои, можжевельника ударил по усталому мозгу обещанием горизонтали. Кровать огромная, резная. Изголовье — листья и ветви. Одеяло откинуто. На тумбочке горел магический светильник, бронзовый, тёплый — проводов к нему не шло. Свет ложился на каменные стены мягко, по-ночному. Окно зашторено, но в щели пробивался ночной холод. Яков оставил форточку приоткрытой. В комнате держалась температура, при которой одеяло становится необходимостью, а кровать — единственным местом, где хочется быть.

Я снял куртку. Ботинки. Джинсы. Всё упало на стул у стены. Каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Тело, державшееся на адреналине последние шесть часов, почуяло кровать и начало выключаться. Мышцы гудели. В висках давило. Пальцы на пуговицах рубашки промахивались — на третьей я бросил. К чёрту, засну в рубашке.

Чешир спрыгнул с шеи на кровать, прошёл по одеялу к подушке, развернулся трижды на одном месте и лёг. Хвост обвил лапы, жёлтые глаза закрылись. По связи пришло последнее на сегодня —

«Так уж и быть. Спать. Утром паштет. Два раза. Это условие.»

Я лёг. Матрас принял меня — глубоко, с тем ощущением, когда тело перестаёт бороться с гравитацией и сдаётся ей. Одеяло пахло чистым бельём и слабой хвоей. Запах, домашний и незнакомо-домашний, обволакивал и гасил мысли одну за другой.

Катя легла рядом. Повернулась на бок. Положила ладонь мне на грудь. Ладонь тёплая, сухая. От неё шло лёгкое покалывание — то самое, электрическое, знакомое каждый раз, когда она касалась меня на эмоциях. Молния в пальцах. Щекотная, как предупреждение о грозе. Она может прийти. Может обойти стороной.

Катя молчала. Её пальцы на моей груди сжались. Покалывание усилилось — мелкое, горячее, на грани приятного. Она думала. Я чувствовал, как в ней формируется мысль. Тяжёлая, с весом решения, принятого до того, как его произнесли вслух.

— Я завтра останусь, — сказала она. — В поместье.

Это звучало как предложение. Означало — решение. В её голосе не было вопросительной интонации. Она останется, она будет наблюдать, и дочь Ломовых проведёт утро под взглядом дочери Каца. Мне даже не нужно было просить.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, рыцарь. — Она убрала ладонь с моей груди, перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Голос стал глуше, сонным. — Спи. Ты на ногах не стоишь.

Я закрыл глаза. Темнота пришла мгновенно, плотная и тяжёлая. Последняя мысль была о том, что четверг наконец закончился. Пятница началась где-то между парком и парковкой. Сейчас, в три часа ночи, в баронском поместье, с котом в ногах, рыжей на плече и дочерью враждебного рода за стеной, я мог