Контрабанда. Я нашла оборотня! - Майя Нур
Ярина так и осталась стоять в дверях контейнера, не убирая руку с рации, но и не нажимая кнопку, пока её разум лихорадочно перебирал варианты объяснений происходящему — игра света, контактные линзы, последствия побоев и обезвоживания, способные исказить восприятие как у жертвы, так и у наблюдателя в темноте портового склада, — и ни одно из этих объяснений не казалось ей убедительным настолько, чтобы заставить руку нажать на кнопку вызова охраны, как того требовал любой протокол и здравый смысл, выработанный шестью годами службы в порту. Вместо этого она медленно опустилась на корточки рядом с лежащим, стараясь не делать резких движений, которые могли бы напугать его ещё больше, и, отложив фонарик так, чтобы свет не бил незнакомцу прямо в глаза, потянулась к кляпу во рту — решение, которое полностью противоречило всему, чему её учили на инструктажах по безопасности при обнаружении нелегальных грузов с людьми внутри, но которое в тот момент казалось ей единственно возможным, потому что что-то в выражении этих странных, нечеловеческих глаз убедило её сильнее любых должностных инструкций: перед ней не преступник и не товар, а кто-то, кого предали, и от того, что она сделает в следующие несколько секунд, зависит куда больше, чем просто судьба одной таможенной проверки.
Глава 2
Глава 2
Вынуть кляп оказалось куда проще, чем Ярина ожидала, — узел на затылке незнакомца поддался при первом же рывке, и тяжёлое, хриплое дыхание, вырвавшееся следом, прозвучало в тишине контейнера почти оглушительно после долгих минут вынужденного молчания, в течение которых он, судя по всему, не позволял себе даже застонать, чтобы не выдать своего присутствия случайным прохожим у причала.
— Убери фонарь, — прохрипел он, морщась. — Если хочешь помочь, не свети мне в лицо.
Ярина, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее, послушно отвела луч в сторону, хотя любой здравомыслящий человек на её месте задался бы вопросом, почему вообще выполняет указания связанного незнакомца, найденного в контрабандном грузе при обстоятельствах, не оставляющих сомнений в его непростом положении.
Развязывая верёвки на его запястьях — узлы оказались профессиональными, явно вязаными человеком, знавшим толк в том, чтобы удерживать кого-то значительно более сильного, чем выглядел измождённый пленник перед ней, — она успела заметить, что кожа на его руках местами покрыта не обычными синяками от верёвки, а тёмными, почти чешуйчатыми пятнами, исчезающими прямо на глазах, будто рассасывающимися с неестественной для человеческого организма скоростью, и это зрелище, куда более красноречивое, чем странный цвет глаз, окончательно лишило её возможности убедить себя в рациональном объяснении увиденного.
Её руки при этом оставались совершенно спокойными — она заметила это со странным отстранённым удивлением, пока возилась с последним узлом, — не дрожали, не запинались на петлях, двигались ровно так, как двигаются руки человека, выполняющего понятную механическую задачу, хотя ни одна из предшествующих задач в её жизни не выглядела менее понятной, чем эта. Где-то в голове, под слоем немедленного и почти профессионального сосредоточения на том, что происходит прямо сейчас, уже копилось то, с чем ей предстояло разбираться позже, — когда она выйдет из этого контейнера и окажется наедине с тем фактом, что мир, в котором она работала шесть лет и который она считала знала достаточно, только что показал ей изнанку, о существовании которой она не подозревала. Но это было потом, а сейчас перед ней был человек с заживающими на глазах синяками, и у неё не было ни секунды на экзистенциальный кризис.
Освободившись, незнакомец не бросился к выходу и не попытался напасть на неё, чего она, признаться, подсознательно ожидала и к чему успела внутренне подготовиться, нащупав свободной рукой рукоять служебного фонарика как единственное доступное оружие; вместо этого он медленно, с явным трудом, сел, привалившись спиной к стенке контейнера, и несколько долгих секунд просто разглядывал её — не с угрозой, а с настороженным, почти болезненным изучением человека, пытающегося понять, насколько велика ловушка, в которую он, возможно, попал во второй раз за этот вечер.
— Кто ты? — наконец спросил он сорванным голосом. Его взгляд не дрогнул. — И сколько людей знают, что ты открыла этот контейнер?
— Пока только я, — ответила Ярина после короткой паузы. — Если бы здесь был кто-то ещё, мы бы сейчас не разговаривали.
— Не торопись с выводами, — сухо бросил он. — Иногда разговор и есть начало больших неприятностей.
Его тон больше напоминал допрос, чем благодарность спасённого, и Ярина, вместо того чтобы оскорбиться подобной неблагодарностью, поймала себя на мысли, что его недоверие выглядит куда более осмысленным, чем её собственная безрассудная готовность помочь незнакомцу, чья природа явно выходила за рамки всего, что она прежде считала возможным.
Объяснять происходящее в темноте контейнера, рискуя в любую минуту привлечь внимание ночного обхода охраны, было неразумно, и Ярина, неожиданно для самой себя перейдя от шокированного наблюдателя к человеку, действующему по плану, которого она ещё минуту назад не имела, тихо сказала:
— Через старый рыбный склад есть служебный проход. Им давно никто не пользуется. Выведу тебя оттуда. Всё остальное обсудим позже, когда уберёмся отсюда.
Незнакомец долго молчал, явно взвешивая, не является ли это предложение очередной ловушкой более изощрённого толка, чем контейнер с двойным дном.
— Слишком складно звучит, — наконец произнёс он, не сводя с неё глаз. — Но если ты хотела меня сдать, уже позвала бы охрану.
Он коротко кивнул.
— Ладно. Веди.
С трудом поднявшись на ноги, он покачнулся настолько сильно, что ей пришлось подставить плечо, чтобы он не упал обратно на ящики с маркировкой рыбной компании, — и в этом коротком, вынужденном физическом контакте она впервые ощутила, насколько неестественно горячей была его кожа даже сквозь рваную ткань рукава, словно температура его тела была настроена на совершенно иную, нечеловеческую норму.