Контрабанда. Я нашла оборотня! - Майя Нур

зажигая большого света, сидела на кухне с кружкой холодного чая, которую налила и забыла выпить, и некоторое время просто сидела с ней, ничего не делая, что для неё было событием само по себе, поскольку она не умела и не любила ничего не делать. Именно это неумение сейчас говорило ей кое-что о том, насколько сильно прошедший вечер вышел за пределы того, что её привычные механизмы справления умели обрабатывать в обычном темпе.

За окном кухни был Морозовск: фонари на набережной, далёкие огни портовых кранов, узкая полоска тёмного залива между крышами соседних домов, абсолютно тот же город, что и три часа назад, когда она шла на смену, думая о несостыковке в весовых данных одного траулера.

Расстояние между тем Морозовском и этим измерялось не часами, а чем-то другим, для чего у неё пока не было слова, и именно это отсутствие слова её немного беспокоило, поскольку она привыкла иметь слова для вещей, которые с ней происходили.

Потом она, по привычке сильнее любого потрясения, методично раскладывала по полочкам то, что знала, привычка, выработанная за годы работы с документами, где любой беспорядок в голове означал беспорядок в выводах, а любой беспорядок в выводах мог обернуться пропущенным нарушением.

Итак: в порту работает организованная схема контрабанды живых существ, причём схема, явно существующая не один год и пользующаяся чьим-то покровительством на уровне портовой администрации, иначе суда с подобным грузом просто не могли бы проходить досмотр без единой пометки в системе. Контейнер, который она сегодня вскрыла, не был первым и не был случайным; расхождение в весе, которое она заметила, скорее всего, было ошибкой, не принципиальной уязвимостью схемы, а чьей-то небрежностью при оформлении конкретной партии документов. Завтра, когда обнаружат вскрытую пломбу и пустой контейнер, начнут искать и эту ошибку, и того, кто её нашёл.

Последнее соображение она оставила напоследок, потому что оно требовало отдельного внимания: к утру ей нужна была версия для начальства, объясняющая вскрытую пломбу без упоминания того, что она в действительности обнаружила внутри.

На следующий день она пришла на смену раньше обычного и первым делом внесла в систему рапорт о повреждении пломбы на контейнере номер семь при разгрузке. Технически это означало ошибку при погрузке на траулере, и поскольку груз при вскрытии оказался в полном соответствии с декларацией, никаких оснований для задержания не было.

Это был маленький и вполне аккуратный документальный обман, и Ярина, оформляя его, отметила про себя с некоторым удивлением, как легко её пальцы вывели эти несколько строчек. Руки таможенника, привыкшие ловить подобные вещи в чужих бумагах, оказались вполне способны воспроизвести их в собственных, когда на то была причина.

Артём Бусыгин, замначальника порта, появился в терминале около десяти утра, что само по себе было нетипично для человека его должности, предпочитавшего проводить рабочее время в кабинете с видом на причалы, а не на досмотровой площадке.

Ярина знала Бусыгина по работе семь лет, начиная ещё с периода, когда он занимал должность на ранг ниже и когда её отец, по её смутному воспоминанию, один раз упомянул его мельком с тем нейтральным выражением, которым упоминают людей, не вызывающих ни симпатии, ни антипатии. За всё это время он не был ей ни приятен, ни неприятен, просто существовал как часть административного пейзажа порта, как форменный журнал входящих судов или как регламент проведения досмотров: необходимый элемент, не требующий отдельного отношения.

Теперь она смотрела на него иначе. Не то чтобы с подозрением, потому что подозрение требует доказательств, а с тем особым вниманием, которое бывает, когда знаешь, что нужно смотреть, но ещё не знаешь, что именно ищешь.

Он прошёл мимо её стойки.

— Доброе утро, Ярина, — бросил Бусыгин на ходу.

— Доброе утро, Артём Сергеевич.

— Ничего необычного за ночь?

Она подняла на него спокойный взгляд.

— Всё по графику. Один контейнер с повреждённой пломбой при разгрузке. Рапорт уже внесла.

Бусыгин задержал на ней взгляд всего на секунду.

— Хорошо. Продолжайте работать.

Он пошёл дальше.

Ярина смотрела ему вслед ещё несколько мгновений. Ни один из них не изменил темпа движения, и в этой обыденности обмена было что-то, что ей потребовалось несколько секунд, чтобы опознать: облегчение. Он ещё не знал, что она знает. Или хорошо делал вид.

Она добавила и этот вопрос в список тех, на которые у неё пока не было ответа, перевела взгляд обратно в документы и сделала мысленную пометку, которую позже бережно перенесёт в маленький бумажный блокнот, купленный этим же утром по дороге в порт. Блокнот, существование которого не отражалось ни в каких цифровых системах.

Вечером, когда смена закончилась и коллеги разошлись по домам, она снова пришла к старому складу, принеся еду, дежурный набор из ближайшего круглосуточного магазина, без особых раздумий над меню, потому что думать сейчас было нужно о другом.

Радим выглядел значительно лучше, чем накануне ночью: следы побоев на лице почти исчезли, движения стали увереннее, и тот прищуренный, оценивающий взгляд, с которым он встретил её появление, уже не содержал в себе немой расчёт соотношения сил между ними, скорее просто настороженность человека, у которого ещё нет достаточно оснований, чтобы расслабиться.

Она поставила пакет на ящик.

— Решила проверить, не умер ли ты с голоду.

Он посмотрел сначала на пакет, потом на неё.

— Если это попытка меня откормить, предупреждаю сразу: план слабый.

— Это попытка не дать тебе свалиться по дороге, если придётся бежать.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Вот теперь звучит разумнее.

Она рассказала ему о Бусыгине.

— Сегодня утром он сам пришёл в терминал. Без причины. Просто появился.

Радим молча выслушал.

— Значит, причина была, — сказал он наконец. — Такие люди редко ходят проверять контейнеры из любопытства.

— Думаешь, он связан со схемой?

— Не знаю. Но в таких делах всегда есть местный смотрящий. Тот, кто отвечает за участок. Следит, чтобы товар дошёл до следующего звена без потерь. Если Бусыгин занервничал после исчезновения контейнера, я бы начал