Человек-крыса. История маньяка Цутому Миядзаки - Фумия Итихаси
Фактически Окружной суд Токио в декабре 1990 года поручил профессору Хидэо Хасусаки из Университета Кэйо (ныне заслуженный профессор, психиатрия и неврология) и ещё пятерым специалистам провести психиатрическую экспертизу Миядзаки. Эта совместная экспертиза с участием шести специалистов была беспрецедентной, и можно сказать, что фокус судебного разбирательства, как и хотела защита, полностью сузился до вопроса о вменяемости подсудимого.
Первая экспертиза заняла целый год и три с лишним месяца; заключение было представлено в Окружной суд Токио 31 марта 1992 года. В основном тексте заключения говорилось:
«Подсудимый изначально был сильно склонен к асоциальности, эгоцентризму и тому подобному, к тому же из-за комплекса неполноценности, вызванного врождённым дефектом обеих кистей, легко становился параноиком; хотя интерес к взрослым женщинам был, он отказался от общения с ними. В результате сексуальный интерес переключился на малолетних девочек, что в сочетании со склонностью к коллекционированию привело к совершению преступлений. Преступления совершены из-за крайней личностной девиации (расстройства личности), они не являются психотическим состоянием; способность отличать добро от зла и действовать соответственно в момент преступлений была сохранена».
Если опустить детали и кратко изложить суть, первая экспертиза признала вменяемость. В ответ на это заключение защита резко критиковала: «Отсутствует углублённый анализ детского опыта подсудимого и его семейных отношений, чего недостаточно для объяснения столь необычного поведения, выходящего за рамки обычных преступлений». Затем на допросе подсудимого защитой на пятнадцатом заседании в ноябре 1992 года Миядзаки дал показания: «Мне снилось, что четыре убитые девочки весело играют в поле и благодарят меня», «Когда вернётся дедушка, костей станет в два раза больше, и они задвоятся», — а также о том, как он доставал останки из урны и поедал их. В результате в декабре того же года была получена вторая экспертиза.
Вторую экспертизу с декабря 1992 года по запросу Окружного суда Токио проводили профессор Юкио Утинума (факультет литературы Университета Тэйкё) и ещё двое психиатров-неврологов. Однако дело затянулось, и заключение было представлено в суд только через два года, в декабре 1994 года. Более того, хотя результаты экспертизы были едины в том, что имела место «ограниченная вменяемость», профессор Утинума и доцент Ёсио Сэкинэ (медицинский факультет Токийского университета) выдвинули версию «множественной личности». Основной текст заключения гласил:
«Судя по всему, имело место реактивное психическое расстройство, главным образом с диссоциативными симптомами истерического типа (множественная личность) на фоне шизоидной структуры личности».
Из-за обилия терминов это сложно, но если сильно упростить: множественная личность — это патология, при которой внутри человека существует совершенно независимая другая личность, и сам человек не знает, что делает эта другая личность, и не может её контролировать. Говорят, что диссоциация личности происходит, когда человек в результате тяжёлого шока в раннем детстве стремится убедить себя, что ужасные вещи происходят не с «ним», а с «кем-то другим». Миядзаки страдал психическим расстройством с преобладанием множественной личности. И хотя, учитывая, что это первый в Японии экспертный случай, требуется осторожный подход, тяжесть преступлений не позволяет считать это основанием для снижения или освобождения от ответственности; однако можно предположить, что способность различать добро и зло и действовать в соответствии с этим различением была несколько ослаблена.
С другой стороны, доцент Накаясу (медицинский факультет Токийского университета), сторонник версии «шизофрении», в основном тексте заключения указал, что «нынешнее психическое состояние складывается из трёх факторов: шизофрения (гебефреническая форма), начавшаяся со времён старшей школы или до ухода из типографии; склонность к коллекционированию, возникшая за несколько лет до смерти дедушки; реакция на изоляцию после предварительной экспертизы».
Из-за этого интерес не только юристов, но и общественности полностью сосредоточился на вопросе: «Является ли Миядзаки психически аномальным?» — поскольку если бы Окружной суд Токио признал, что Миядзаки страдал психическим расстройством и находился в состоянии «недееспособности» (утраты способности различать добро и зло), то последовал бы оправдательный приговор. В таком случае его принудительно поместили бы в психиатрическую больницу по распоряжению губернатора префектуры, но, судя по предыдущим примерам, через несколько лет лечащий врач часто выдаёт диагноз «излечен», и пациент выписывается.
Кроме того, если суд признает «ограниченную дееспособность», весьма вероятно снижение приговора до пожизненного заключения. Однако даже пожизненный приговор не означает, что осуждённый проводит всю жизнь в тюрьме; в большинстве случаев он выходит условно-досрочно через 12–13 лет (при ограниченной дееспособности — через несколько лет). Если так, то Миядзаки в конце концов выйдет на свободу. Поскольку вторая экспертиза признала ограниченную вменяемость, среди юристов некоторое время преобладало мнение, что вероятен приговор к пожизненному заключению по причине «ограниченной дееспособности».
В этом смысле защита значительно опередила обвинение в судебной борьбе, и «стратегия», о которой говорил А, казалась полностью провалившейся…
— Нет, это не так. Дело Миядзаки не позволяет оспаривать фактические обстоятельства, но это дело, где ожидается смертный приговор или пожизненное заключение. В таком случае защите остаётся только апеллировать к смягчающим обстоятельствам, но поскольку преступления Миядзаки жестоки и раскаяния он не проявляет, на это тоже надежды мало. Тогда защите не остаётся ничего, кроме как заявлять о «недееспособности подсудимого» и переводить дело в плоскость психиатрической экспертизы. Мы вполне ожидали, что дело пойдёт в этом направлении. Поэтому мы с самого начала сразу после ареста… — так говорит А.
Однако «доказательства» аномальности Миядзаки не ограничиваются его показаниями, позицией защиты и результатами экспертиз. Прежде всего, об этой его опасности говорит поведение Миядзаки в зале суда. Например, на заседании по заключительной речи и требованию наказания в октябре 1996 года. Каким бы негодяем ни был подсудимый… Миядзаки не изменил своего «выражения лица как у театральной маски», которое демонстрировал до сих пор. Он сидел с крайне вялым видом, полуоткрыв рот, ссутулившись, опираясь левым локтем на стол и подперев щёку сжатым кулаком. Он рисовал, делая вид, что увлечённо пишет что-то в развёрнутом перед ним блокноте, при этом сохраняя свою обычную позу. Он был поглощён рисованием «телевизора, который видел в детстве», и пока прокурор перечислял один за другим пункты обвинения, Миядзаки даже не поворачивал головы, оставаясь совершенно безучастным и бесстрастным.
Эта увлечённость «рисованием как игрой» не изменилась и на следующем заседании, где оглашали приговор, в апреле 1997 года. Напряжение в момент вынесения смертного
Ознакомительная версия. Доступно 9 из 47 стр.