Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович

— Понимаю, — сказал Женя, и я уловил в его голосе что-то похожее на уважение. Или на удивление, с Женей иногда трудно отличить одно от другого, особенно когда он пытается это скрыть. — Тебя послушать, так ты больше шахматист, чем детектив.

— Шахматист, который ходит пешкой и притворяется, что не видит ферзя. Просто у этой пешки длинная память.

Мы шли. Фонарь — далеко позади, следующий — далеко впереди, и между ними мы двигались в полумраке, по которому глаза уже привыкли ориентироваться. Ограда парка тянулась слева, за ней стояли деревья — липы, кажется, с тяжёлыми кронами, и от них тянуло сыростью и чем-то сладковатым, прелым. Кроны слегка шумели от порывов редкого ветра и полностью перекрывали ночной гул города. Создавалось ощущение отрезанности и прогулки в глубокой лесной части, а не в нескольких шагах от городского парка.

— Кстати, — начал Женя. Тон сменился, стал легче, но с подтекстом, который я узнал. Так он подбирался к темам, которые считал важными, но не хотел начинать в лоб. — Я тебе давно хотел сказать. Ты, может, не в курсе, но мой отец говорил, что про тебя начали ходить разговоры.

— Какие разговоры?

— В высших кругах. После того, как тебя похитили и вытащили из этих… из клетки.

Я повернул голову. Женя смотрел перед собой, и в слабом свете далёкого фонаря его лицо было серьёзным, с тем выражением, которое появлялось, когда он говорил о вещах, связанных с его семьёй и статусом.

— Мы с ним разговариваем иногда, и он сказал, что лучше бы с тобой не связываться. Он ничего против тебя не имеет, Ром, если что. Но говорит, вокруг тебя что-то начинает закручиваться. Люди обращают внимание. Те люди, которые обычно внимания не обращают ни на кого ниже графского ранга.

Я переварил это молча. Ночной воздух холодил горло, и я чувствовал, как от каждого вдоха по грудной клетке расходится зябкая волна мурашек.

— Кстати, — Женя покосился на меня, — ты так и не узнал, кто это был?

Я качнул головой.

— Может, ты кого то подозреваешь? Не спрашивал отца, может у него есть какие-то предположения или подозрения? Может кто-то последнее время давал поводы или вел себя необычно?

— Спрашивал. Он мне ничего не говорит. «Не лезь в это» — его любимая фраза, когда ответ ему не нравится. Мы тогда оба с Катей звонили, я отцу, Катя своему. Нам обоим перезвонили, сказали, что ты свободен. Кто именно дёрнул за нитку — молчание.

— Кто-то из ваших отцов, — сказал я.

Князь Решетников или барон Кац. Оба могли. Оба имеют ресурсы и связи. Оба сильные. И оба промолчали, когда можно было забрать себе заслугу. Это настораживало больше, чем само похищение.

— А Катя что говорит?

— Ничего внятного. Кто-то позвонил, кто-то решил вопрос, нас поставили перед фактом. Стандартная аристократическая схема, решение принимается наверху, вниз спускается результат. И вопросы никто не задает.

Мы наконец дошли до входа в парк. Ворота — открытые, декоративные, створки разведены и зафиксированы стопорами в асфальте. За ними начиналась аллея, вымощенная плиткой, и первая скамейка стояла метрах в пяти, под фонарём, который горел — тусклым, мутным, желтоватым светом. Людей не было. Не удивительно, в такое время.

Я остановился у ворот. Посмотрел на землю. Привычка — в каждом новом месте первые десять секунд уходят на пол. Люди роняют вещи, и они могут рассказать о том, что произошло.

Плитка у входа — стандартная, серая, с тёмными пятнами от жвачки и старых плевков. Справа от ворот — урна, металлическая, переполненная. Стаканы, салфетки, пакеты. Слева — газон, и на газоне, у самого бордюра, в траве — окурки, фантик от конфеты, какая-то бумажка.

Женя встал рядом. Руки в карманах, подбородок чуть опущен, тоже смотрел вниз, и я отметил, что он учится. Совсем немного рядом со мной, и уже смотрит на пол при входе в новое место.

Мы вошли. Аллея тянулась прямо, метров на двести, и терялась в темноте за пределами фонарей. Скамейки по бокам — через каждые двадцать метров, деревянные планки на чугунных ножках. Деревья стояли плотно, их кроны смыкались над аллеей, образуя тоннель, и в этом тоннеле звуки гасли, как в обитой войлоком комнате.

Я шёл медленно. Смотрел по сторонам, на плитку, на бордюр, на траву у скамеек. Женя шёл рядом, и его дыхание было чуть чаще обычного — адреналин, ночной парк, пропавший человек. Тело готовилось, даже если голова говорила «всё нормально».

— Ром, — Женя кивнул вперёд. — Что мы ищем конкретно? Ты говоришь «всё что угодно», но мне нужен хотя бы примерный объект. Я не профайлер, я не знаю, на что смотреть.

— На то, что не вписывается в общий фон, — сказал я. — Мусор, который выглядит свежим. Вмятина на газоне, которой быть не должно. Пятно на скамейке. Обрывок ткани на ветке. Всё, что заставит тебя остановиться и подумать: а это тут откуда?

— Понял.

Мы прошли первые три скамейки. Пусто. Стандартный городской мусор, ничего необычного. На четвёртой скамейке лежал забытый зонт — женский, с цветочным рисунком, мокрый от росы. Не наш маршрут — зонт лежал здесь давно.

Пятая скамейка. Шестая. Фонарь горел над седьмой — ярче остальных, и в его свете я видел аллею отчётливо: плитка, бордюр, газон. Ничего.

Я начинал думать, что Женя прав, и четыре с лишним часа — слишком много. Что бы тут ни произошло, следы могли затоптать, подмести, унести.

Между восьмой и девятой скамейками я увидел что-то на бордюре. Маленькое, светлое, прижатое к краю плитки. Я замедлил шаг.

— Женя.

— М?

— Стой. — Я опустился на корточки. — Посвети телефоном.

Женя достал телефон, включил фонарик. Луч упал на бордюр. Бумажка — маленькая, сложенная, размером с фантик от конфеты. Белая, чуть помятая, лежала у самого края плитки, как будто кто-то бросил её на ходу и она скатилась к бордюру.

— Мусор, — хмыкнул Женя.

Я не ответил. Смотрел на бумажку и чувствовал, как внутри что-то щёлкнуло — тот механизм, который за годы работы научился отличать «просто мусор» от «мусор, который лежит не так». Бумажка была слишком белой. Слишком чистой для парка, где всё покрывалось росой и пылью за часы.

— Подержи