В зеленом шалаше - Сильвестр Банась
— Он читал... — оборвал его Юзек, клацая зубами. — Только здесь не Бразилия...
Ночь была темной, хоть глаз коли. Ни одной звездочки на небе. Лишь время от времени поднимался ветер, и тогда неистово скрипели деревья, шелестела трава, заглушая рыдания незримого «плаксы».
Мы еле дождались рассвета, о приходе которого возвестили многочисленные птичьи трели. Вокруг разнеслось чирикание, мелодичное посвистывание. Вместе с новым днем ко мне возвратилась и моя отвага. Я первым выскочил из шалаша и вместе с друзьями направился к терновому кусту, от которого... вновь послышался детский плач!
Мы медленно приближались, готовые в любой момент отскочить назад. Вслед за нами крался Вацек с сучковатой палкой наперевес. Острый топор поблескивал в руке Стефека. Я держал палец на курке пугача, а Юзек ступал с натянутым луком.
Вот оно!
Приблизившись, в неверном утреннем свете мы разглядели рыжего кота, запутавшегося в острых ветках терновника. «Мяу», — жалобно мяукнул кот.
Какие же мы растяпы! Принять кошачье мяуканье за детский плач, за ночное привидение...
Вацек освободил кота. На шее у того оказался обрывок веревки, которым он, собственно и запутался в ветках. К тому же, силясь выбраться, кот в нескольких местах поранился, и теперь из этих мест сочилась кровь.
По просьбе Вацека кот остался у нас. Мы нарекли его помпезным именем — Менелик Первый[33] и выделили отдельный угол в шалаше.
Спать уже не хотелось. Наступало утро, и мы отправились за грибами. Теперь у каждого из нас были свои любимые места, которые мы таили их друг от друга, потому что за количество собранных грибов получали очки.
Я пошел к трем березам, сплетенным в вечных объятиях. Здесь я всегда собирал самый богатый урожай. Обогнул «Трех сестер» (так поэтично я назвал те березы), но... Что за диво? Нашел всего один масленок и после долгих поисков еще два небольших грибка, приткнувшихся у камня. Больше ничего!
Я обошел все известные мне места. Тщетно! Всего лишь двадцать боровичков лежало у меня в корзине, и возвращаться с таким добром обратно мне было стыдно. Подумав, я решил направиться в пущу. Грибов там должно было быть больше, поэтому я пересек шоссе и, оказавшись в заповеднике, побродил среди папоротников, доходивших мне до пояса, нырнул в малинник, постепенно уходя все дальше и дальше от лагеря...
Воздух между тем прогревался, становилось жарче. Солнечные лучи хоть и рассеивались сквозь листья деревьев, однако изрядно припекали. К тому же бессонная ночь давала о себе знать, поэтому я решил немного отдохнуть и прилег под куст. Надо мною жужжали мошки, пищали комары... Под эти звуки я уснул...
Проснулся я внезапно от шума — кто-то разговаривал. Причем прямо у меня над головой. Я уже хотел подняться, когда вдруг услышал громко названное знакомое имя, и это меня насторожило.
— ...Мациешек, — говорил хриплый бас, — тот, что за холмом живет. Говорю вам, овчинка выделки стоит. Я своими глазами видел, как ему заплатили за двух кабанчиков целых пять тысяч! Дом его на отшибе, так что можно тихо подойти, сделать дело и незаметно исчезнуть.
— Жаль, что у нас пистолета нет, — вздохнул второй собеседник. — С ним было бы спокойней.
— Хватит и пугача, — засмеялся третий, — если над ухом бабахнуть, разобраться невозможно, настоящее оружие или нет. Сам же видел, как туристки руки подняли, а одна просила: «Не стреляйте, панове, не стреляйте».
— Значит, кроме Мациешека никого там не будет?
— Никого. Лучше зайти к нему вечером, в сумерках, — шепотом говорил хриплый. — Он как раз от скота пойдет. Позже будет сложнее. Я на страже постою и, если что, крикну перепелкой.
— Какой перепелкой? Ты разве знаешь, как она кричит? Лучше свистни.
Голоса удалялись. К счастью, они меня не нашли, а то бы явно в живых не оставили!
С четверть часа я подождал, потом осторожно пошел, следя, чтобы случайно не наткнуться на них. Мне уже было не до грибов. Я направлялся в лагерь, ориентируясь по солнцу, которое, как я помню, когда шел сюда, было справа от меня. Где-то там лежала поляна венедов, значит, чтобы добраться до нее, нужно было забирать все время вправо.
Я шел неведомыми мне путями, спускался в овраги, пересекал заросли кустарника и совершенно девственный лес. Нигде не было ни тропинки, ни следа человеческой ноги. Куда же я забрел? И сколько сейчас времени? Как назло, свои часы я отдал Юзеку и теперь понятия не имел, далеко ли до полудня. Солнце оставляло длинные тени. Сколько же я проспал?
Я не собирался сдаваться, ведь я прочитал немало книг о путешествиях и знал, что старые деревья сильнее обрастают мхом с северной стороны. Ничего, сейчас определю, где север, а потом и другие части света.
Однако я еще долго бродил по лесу и вместо того, чтобы выйти на поляну, оказался на горе святой Катажины. Немного отдохнув, я вдоволь напился из источника святого Франциска — вода в нем была холодной, как лед, даже зубы заломило. Со дна источника непрерывно поднимались пузырьки, а излишек воды стекал по выдолбленной еловой колоде вниз. Трудно было поверить, что этот невзрачный ручеек — исток нашей живописной Любжанки...
Воды я выпил много, в том числе, чтобы заглушить голод, но не тут-то было! В животе только хлюпало и урчало, а сам я с радостью накинулся бы сейчас на любой прокисший суп.
На закате еле живой я все-таки добрался до лагеря, где друзья встретили меня восторженными криками, а Вацек даже бросился мне на шею и зарыдал. Они были уверены, что меня нет уже в живых, ведь я мог наступить на мину, оставшуюся с войны, быть укушенным гадюкой или бешеным животным. Я и понятия не имел, что в лесу мою скромную персону подстерегало столько смертельных опасностей.
Между тем я думал только о еде. Стефек услужливо налил мне полный котелок, подал ломоть хлеба. Все ходили вокруг меня на цыпочках, а Вацек, не спрашивая, побежал за свежей водой, которую я не смог выпить, потому что в моем желудке еще булькала вода, выпитая из источника святого Франциска. Очевидно, поэтому я съел всего лишь два котелка супа и четыре ломтя хлеба.
— Ну, а теперь рассказывай, что с тобой случилось! Где ты пропадал? — насел на меня Пампух. — Мы уже