В зеленом шалаше - Сильвестр Банась

Само собой, рыба тоже была отправлена в сумку. На этот раз сержант не противился, потому что налимов ловить не запрещено.

Больше всех был доволен пятилетний Янек. Малыш совсем не боялся раков, и даже рыбой его нельзя было испугать. Когда пришло время ехать домой, он долго упирался, а, уезжая, заплакал. Отец вынужден был ему пообещать, что скоро они вернуться обратно.

После отъезда гостей мы плескались в речке и решали, как провести остаток дня. Может, сходить в Цекоты? Можно, конечно, только лагерь оставить не на кого. Вдруг забредет к нам какой-нибудь вор и оберет нас. Или лиса передушит кроликов.

К счастью, Вацек согласился остаться. Заручившись поддержкой милиции, он теперь нисколько не боялся Мациешека. Пусть только тронет его!..

Как оно всегда бывает в воскресенье, на тропах и горных стежках царило оживление: шли женщины, одетые в свои темные, как горы, запаски[29]. Их сопровождали мужчины, в основном в черных костюмах. Изредка, поднимая тучи пыли, по дорогам катились подводы, встречались туристы, но все обходили нашу поляну стороной. Хорошее место мы выбрали для лагеря — настоящая глушь.

Мы пошли по течению Любожанки. Согласно описанию и карте, оно должно было вывести нас к пруду, над которым стояла усадьба Жеромских.

Речка и впрямь круто извивалась. Иногда она делала даже тройные петли и самые причудливые изгибы. Спеша, обходила каждую горку, холм, местами едва просачиваясь между камнями, где после разливалась широкими мелкими плесами, а потом сужалась, ужасая своей черной глубиной. Берега ее покрывала лоза, опутанная диким хмелем...

Добравшись, наконец, до усадьбы, мы убедились, что от прудов не осталось и следа. На их месте обнаружился луг, на котором старый дед пас козу. У козы была борода такая же, как у деда. Даже удивительно, как они походили друг на друга.

От него мы узнали, что от усадьбы остался лишь лиственничный фундамент да каменная кладка у входа.

Мы присели в тени деревьев, отдыхая после дороги и созерцая те же вершины и долины, которыми в детстве любовался писатель.

— Даже не верится, что здесь жил такой знаменитый человек, — вздохнул толстокожий Пампух, поворачиваясь на другой бок... — А вот вспомнит ли кто-нибудь когда-нибудь, что на свете жил, например, Стефек Кибец?

— Я вот тоже думаю... — пробормотал невнятно Юзек, держа во рту стебель щавеля, — и, наверное, не пойду вокруг света на руках. Стану лучше писателем.

— Ты? Писателем!? — ехидно заметил я. — Ты же еле закончил седьмой класс! Да и то на одни тройки, спасибо учителям. Ты же в слове три ошибки делаешь!

— Ну и что? — ничуть не смутился Юзек. — Рэй[30]учился еще хуже меня, Горький вообще не ходил в школу... Даже сам Жеромский не сдал экзамен на аттестат зрелости.

Должен признать, что он меня огорошил этими бесспорными фактами...

Так мы от скуки спорили, потом полазили по окрестностям и не успели опомниться, как день стал клониться к закату. Солнце зашло. Мрак медленно окутывал луга и пущу, а над болотами поднялся туман.

Я предложил возвращаться по речке, той же дорогой, но Стефек заупрямился, настаивая идти напрямик. Так мы сокращали себе путь, минуя многочисленные петли и излучины Любжанки, однако была опасность заблудиться.

В конце концов, мы послушались Пампуха, и сразу на нашем пути начали вырастать препятствия. То надо было обходить за сотни метров глубокий ров, то плотный вал колючей ежевики, то выдирать ноги из трясины. Мы поворачивали влево, вправо, возвращались назад, описывая полукруги, а может и круги.

На небе уже загорелись звезды, а по долине расстилалась все более густая мгла. Ориентироваться стало невозможно. Не видно было ни гор, ни лесов — один сплошной туман. И мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая криком ночной птицы.

Обессилев, Юзек уперся и потребовал заночевать прямо здесь. Ляжем, мол, на мягкий мох и дождемся утра. Уговорить его не было никакой возможности, поэтому мы сели, где стояли, и так скоротали ночь, прижавшись друг к другу и дрожа от холода. А утром выяснилось, что до нашей поляны было всего-то несколько шагов…

Вацек приветствовал нас радостными возгласами. Он скучал и всю ночь бодрствовал, гадая, что же могло случиться с нами...

Грибов в то утро мы уже не собирали, потому что сил на это после такой ночи не было ни у кого...

Мы обедали, когда на поляну вышел из кустов седой старичок. В корзине у него лежало лишь несколько грибов, да и те были большие и червивые. Вероятно, он был рассеян и собирал только те грибы, на которые натыкался.

Опираясь на палку, он подошел к нам и уселся на пенек. Немного отдохнув, он потянул воздух своим острым носом:

— Чую, ребятки, что-то варится у вас вкусное. Запах великолепный...

— Это правда, — обрадовался Стефек, услышав, как похвалили его кулинарные способности. — Может, хотите попробовать, дедушка?

— Даже не знаю... Что-то аппетита нет, — слукавил старик. — Утром я плотно позавтракал, да еще невестка дала мне с собой ломоть хлеба... Хотя... если вы предлагаете, то отведать могу. Поглядим, как готовят молодые.

Стефек налил ему целый котелок, стараясь добавить в него как можно больше шкварок и гущи.

— Гм… — осторожно похвалил старик, — пахнет хорошо. А как на вкус?

Первую и вторую ложки он съел, сделав вид, будто пробует, но уже с третьей начал опустошать котелок с лихорадочной поспешностью, громко чавкая и останавливаясь лишь для того, чтобы немного передохнуть и пробурчать:

— Гм, ничего, ничего... Хотя могло быть вкуснее, если добавить еще немного жира.

Видимо, завтрак невестки был не таким сытным, а ломоть хлеба не таким большим, потому что ложка его скоро загремела о дно котелка.

— Может, еще подлить? — Стефек был очень рад, что похлебка понравилась гостю.

— Еще? — старик почесал свою растрепанную голову. — Можно, конечно, и еще, раз такое дело. Лес, знаете ли, вытягивает силы, — оправдывался он, упорно работая челюстями.

Наевшись, он удобнее устроился на пеньке и осмотрел хозяйским взглядом шалаш, костер, казан. Затем прищурил выцветшие, окруженные паутинкой морщин глаза.

— Так, значит, вы сами хозяйничаете, ребятки? В лесу пионерам раздолье! Выходит, сами готовите и спите