В зеленом шалаше - Сильвестр Банась
— Да помогите мне поймать этих сорок, — молил Вацек, гоняясь за птицами, которые выпархивали у него из рук, — скорей, а то сам не могу.
Но нам было не до сорок. Ведь мы сделали эпохальное открытие, которое, возможно, прольет свет на историю этих краев и прославит нашу троицу. Эта сабля, несомненно, родом из древних веков. На клинке даже надпись есть. К сожалению, на латыни.
— Там должно быть еще что-нибудь, — заметил Юзек, живо разгребая сыпучий песок под корнями, — наверняка!
И он был прав. Мы откопали продолговатый пакет, завернутый в совершенно истлевшее полотно. Развернули — еще одна сабля, седло, украшенное бляшками, стилет.
— Это из римских времен, наверное, — фантазировал Юзек, — надпись на латыни.
Пампух молча разрывал полотно. О, еще два ружья с красивыми прикладами, украшенными костью и металлом. Дула, правда, слегка тронуты ржавчиной.
— Парни! — взволнованно сказал Пампух, — мы наткнулись на какой-то исторический след.
Мы благоговейно осматривали выкопанные вещи. Кожа на седле была почти новая, на ножнах же истерлась, и кое-где до металла. Однако тут и там сохранились украшения из синих камней.
— Это наверно сапфиры, — ощупывал их Юзек. — Мы получим за них кучу денег!
— И ты готов продать памятники национальной культуры? — резко спросил я. — Вот из-за таких-то торговцев и погибла масса цивилизаций.
Вацек, бросив ловить сорок, теперь с яростным рвением копался под вывернутыми корнями. Голыми руками он рыл и отгребал песок, пока не докопался — вынул из земли выпуклый предмет.
— Я тоже нашел «национальную культуру»! — воскликнул он, подпрыгивая от радости.
Найденная вещь оказалась оплетенной бутылью. Плотно заткнутая пробка была залита смолой. Я хотел выковырять ее финкой, но, увы, нечаянно отломил горлышко. К счастью, в бутыли была не жидкость, а небольшой свиток уже пожелтевшей бумаги.
— Все как в романах, — сказал Стефек, забирая у меня бутыль. — Это должно быть письмо. Дай я вытащу, а то испортишь и этот, бесспорно, ценный документ.
Он довольно грубо принялся ковыряться щепкой в бутыли. Я хотел помочь ему и случайно оторвал клочок бумаги, который бросил на землю, забыв, что в романах в таких случаях советуют действовать осторожней.
Письмо было написано на двух листах грубой бумаги. Почерк архаичный, но довольно разборчивый.
«Во имя отца и сына и святого духа. Аминь.
Я, Валентий Лобзовский, предчувствуя, что в последний раз вижу закат солнца, ибо утро встретит лишь мой застывший, непогребенный труп, хочу оставить потомкам весть о последних минутах своей жизни и жизни моего товарища по несчастью, пана Войцеха Дулембы. Пишу об этом, чтобы никто не подумал, будто, злоупотребив доверием братьев, мы сбежали с деньгами, которыми нас снабдили граждане, способствующие нашему делу.
Получив деньги от доверенного лица, мы благополучно добрались до монастырских ворот, где столкнулись с казачьей конницей. Мы мужественно сражались, но по трагической воле судьбы пана Дулембу трижды проткнули пикой, и под ним пала раненая лошадь.
Стремясь сохранить деньги, мы спасались бегством. И хоть бежали на одной лошади, нас не догнали. Только посланной вслед пулей мне раздробило левый локоть.
Неподалеку от Гуты[43] мы вновь наткнулись на егерский патруль. Моя лошадь погибла, но мы с истекавшим кровью Дулембой успели скрыться в лесу. Мы еще надеялись как-то доставить деньги нашему начальнику Лангевичу[44], что поддержало бы нашу борьбу: на них можно было бы купить оружие, порох, сбрую...
Но у Дулембы открылась горячка. Он потерял сознание, а я, оставив его под елью, направился в условленное место. Там никого уже не было, отряд двинулся дальше… Лежа у дороги, я снова видел казаков... Рука моя онемела, вокруг локтя расплылось фиолетовое пятно...
Я вернулся к Дулембе. Мой друг и товарищ уже спал вечным сном, упокой Господи его душу. Я похоронил покойника... а в головах его закопал неглубоко сундучок... с день... чтобы потом легче... втайне то место... насечки на... которые укажут путь...
Я ушел с того места, помолившись над останками светлой памяти Дулембы, потому что над моей могилой помолиться будет некому...
Я заблудился, в глазах темно, рукИ я не чувствую... У ног моих яма, может, тут упало дерево, а может, она образовалась от ветра. Седло и оружие я спрячу в ней. Еще мой прадед под Веной рубил этой саблей врага, а дед за Тадеуша Костюшко...
Впрочем, кончаю... Сил больше нет... Не забывайте нас, земляки, и знайте, что у Дулембы остался годовалый сын. Родни у него больше никакой. Расскажите ему...»
На этом письмо обрывалось. Мы в задумчивости молчали, преисполненные впечатлений. Первый очнулся Стефек.
— Стойте! Что он там писал про сундучок? Так, сейчас... О, черт! Как раз на этом месте оторвано.
Мы старательно принялись искать бумажку, которую я так легкомысленно бросил на землю. Наконец она нашлась, но была напрочь затоптана — нельзя было прочесть ни одной буквы. Наверное, ни один ученый теперь не смог бы разобрать это послание.
— Дурень несчастный! — накидывался на меня Пампух. — Потихоньку бы вынули, так нет, ему надо было своими лапами влезть!
Я не на шутку обиделся. Другие прозвища не вызывали у нас раздражений, но дурень — это было уже слишком. Выхватив саблю, я воскликнул:
— Довольно, почтенный пан! Вы задели мою честь, и такую обиду можно смыть только кровью! Выбирайте — сабля или ружье? Юзек, ты будешь моим секундантом. Обсуди все условия с секундантом моего противника. — Я указал на Вацека концом сабли.
Пампух язвительно улыбнулся и хлопнул меня по плечу.
— Ты что ж, Франек? Хочешь заколоть своего товарища? Ну, давай!.. Или руби лучше голову, пусть моя кровь прольется в Еловой пуще!
С этими словами он подставил свою широкую, как у вола, шею.
Ну что с таким делать?
Насвистывая под нос и выражая тем самым презрение к пижонам, понятия не имеющим о чести, я отошел в сторону и вдруг заметил на ветке какой-то круглый серый предмет. Что это? Взмахнув саблей, я разрубил его, и тут же в воздух взлетел рой разъяренных ос. Ну давай Бог ноги! Одна впилась мне в шею, вторая в руку, а третья — прямо в лоб. Я размахивал саблей и бежал изо всех сил. Товарищи удивленно таращились на меня,