В зеленом шалаше - Сильвестр Банась

— В самом деле, — пробормотал он, — без суда можно давать лет пятнадцать строго режима. За один только вид.

Юзек, осматривая себя, подносил зеркальце то с одной, то с другой стороны.

— Немудрено, что все так испугались, — сделал он, наконец, вывод. — Вид у нас превосходный! Если б такой нос остался у меня на всю жизнь, я бы сделал карьеру в кино. Разве это нос у Кобели[46] по сравнению с моим?

Оставив оружие в милиции, мы в обществе капрала отправились обедать. На этот раз долго ждать не пришлось. Видимо, милицию здесь уважали, потому что обед нам подали немедленно, и порции были солидные.

— Эти ружья, сабли и стилет, — сказал капрал, потягивая из кружки пиво, — вам, ребятки, придется сдать в музей.

— А музей нам заплатит? — неожиданно спросил Вацек, как рачительный хозяин. — А то... как-то...

Но капрал и сам этого не знал. До сих пор ему не приходилось иметь дело с подобными вещами. Зато люди часто наталкивались на следы последней войны — мины, снаряды, гранаты и другие смертоносные находки. Здесь все было понятно. Принимались меры безопасности, а дальше за дело брались саперы.

— Если бы вы, ребятки, нашли нечто взрывчатое, — поучал капрал, допивая третью кружку, — не дай бог вам трогать, а тем более мастерить что-то из него — верная смерть. В мае вон разорвало четверых вашего возраста. Нашли мину и, нет бы сообщить, куда следует, — решили сами ее разобрать... Хоронили всех сразу. А пятый остался без руки... Вот так...

Когда капрал узнал, что лесник из пущи — мой дядя, он очень обрадовался. Сказал, что хорошо знает его, и потому считает своим долгом взять нас под свою опеку. Сначала он много интересного рассказал о Бодзентыне, ведь он родился в этом городке и был его пламенным патриотом. Именно здесь прошли юные годы известного художника Шерментовского[47]. Две его большие картины висят теперь в старинном коллегиальном соборе, а недавно его полотна еще можно было найти в домах сельских жителей. Об этом узнали спекулянты и решили их приобрести. Они ездили по селам с цветными олеографиями[48] и распространяли слух, что за небольшую доплату меняют старые картины на новые. Люди, не зная, какими сокровищами обладают, радовались такому обмену. Ведь за старые полотна они получали новенькие, цветные, да еще в золотых рамах...

Показал нам капрал и дом, в котором жил Давид Рубинович[49], во время войны вывезенный и замученный немцами. Его дневник недавно опубликовала известная писательница Яроховская[50]. Мы читали его всем классом, и нам было жаль того парня…

Мы отправились к руинам средневекового замка. Уже без капрала, потому что за ним прибежал милиционер и сообщил, что у трактира пьяницы устроили драку. Капрал туже затянул пояс, проверил дубинку сбоку и быстро ушел.

На экскурсию мы пошли одни. Руины и впрямь оказались огромными. Здесь недавно кое-что отреставрировали, так что щебень на голову уже не сыпался. Царила звенящая тишина. Она прямо-таки оглушала после уличного и базарного шума, но торжественность картины портили пасшаяся на древней площади — месте рыцарских турниров — одинокая корова да гулявшие вокруг куры.

Меня крайне возмутила такая профанация истории. Я с негодованием прогнал корову, но успел лишь два раза хлестнуть ее прутом, как на площади появилась толстая краснолицая тетка. Она уставила руки в бока.

— Ах ты, висельник! Что тебе здесь нужно? Черт бы побрал этих туристов! Лазают везде, уж и корове негде попастись!

Она так разошлась, что трудно было различить в ее речи отдельные слова. Заткнув уши, я побежал за товарищами, которые со знанием дела осматривали толстую, более метра, стену. На ее зубцах кучами сидели вороны, а зоркий Вацек разглядел даже сову, разместившуюся в проломе и совсем не обращавшую внимания на наши крики и вопли.

Мы спустились в подвал. Там было мрачно и холодно, голоса звучали, как в бочке, а наши вспотевшие тела быстро покрылись мурашками. При этом Юзек взялся выстукивать каждый угол, уверяя, что где-то здесь должен быть вход в подземелье, потому что подземелье непременно должно быть в каждом замке.

Это продолжалось довольно долго. Мы стучали, разгребали щебень, в избытке покрывавший пол, но все без толку. Наконец, нам это наскучило, и мы, выйдя на свет, решили покинуть развалины.

Городок показался будто бы просторней. Рынки и площади опустели.

Мы брели по сонным улочкам, определившись, что отправимся домой после захода солнца. В прохладе приятнее будет идти, в конце концов, спешить нам некуда. В довершение мы решили полакомиться мороженым. Кондитерской здесь не было, но под статуей святого Флориана[51] стоял со своим лотком невысокий торговец. Мороженое у него было довольно жидким, к тому же отдавало горелым молоком, но выбирать не приходилось. После мороженого мы выпили по бутылке лимонада. Гулять, так гулять! А еще я купил каждому по пакетику мятных конфет и по двести граммов тыквенных семечек, с которыми, как оказалось, нас предательски обманули — почти все они оказались либо горькими, либо пустыми. 

Возвращались мы по шоссе. После такого дня никому не хотелось лазить по глуши, если асфальт приведет нас почти к самой поляне. От шоссе до нее три-четыре километра.

Двигались быстро, а чтоб шаг был уверенней, пели, как полагается в армии. Под хорошую песню ноги работали, как стальные пружины.

Пушки под Стоцком гремят-ят-ят,

Белы обшлаги горят-ят-ят

Так, горланя, мы шагали вдоль блестящей ленты асфальта, по которой нас обгоняли запоздавшие торговцы.

А между тем явно намечалась гроза. С запада после жаркого дня наползли темные, тяжелые тучи, которые заволокли полнеба. Мрак окутал землю, и вдруг на мгновение его пронзила стрела-молния. Грозно загрохотал гром.

Подводы теперь обгоняли нас быстрее. Над спинами коней посвистывали кнуты — люди спешили, стремясь убежать от дождя. Зашумел разбуженный лес, мрак ежеминутно сгущался. Казалось, кто-то наверху разлил чернила, и пятно расползалось по небу все сильнее.

Мы перешли на рысь, старясь обогнать тучу. Не очень-то приятно остаться ночью без крыши над головой, да ещё когда бушует гроза. И чего мы торчали в этом Бодзентыне?!

Идя на ощупь, мы чуть не пропустили тропинку, которая вела к поляне венедов. К счастью, Вацек видел в темноте, как кошка. Он остановил нас, и мы