1000 дней в одиночной камере - Марван Баргути
Пришёл руководитель отдела в «Шабаке» по имени Абу Шариф, который, как он утверждал, прошёл все этапы в службе безопасности и достиг высшего уровня среди главных следователей. В его манерах была ледяная, отточенная годами профессиональная жестокость. Он сказал: «У нас в компьютере более восемнадцати тысяч единиц информации, требующих проверки с тобой, но для этого нужны годы, а не месяцы, и у нас нет достаточно времени. Либо ты умрёшь, либо заговоришь и признаешься по упомянутым делам. Ты же сейчас не знаешь, что происходит в мире, миру не важна судьба террориста и убийцы. И ты ответственен не только за убитых израильтян в этой интифаде, но и за палестинцев, которые были убиты, ранены и чьи дома разрушены…» Он поставил меня перед мнимой дилеммой: либо бесконечное, изматывающее следствие, либо признание и «быстрый» приговор. Цифра «восемнадцать тысяч» должна была ошеломить, создать ощущение всеобъемлющей, неопровержимой системы слежки. А его заявление о моей «ответственности» за страдания палестинцев было особенно циничным: оккупант, чьи танки крушат наши дома, обвинял меня, их жертву, в последствиях собственных действий. Это была попытка переложить моральную ответственность, внушить чувство вины за сопротивление насилию.
Этот следователь также сказал: «Некоторые из палестинских чиновников связались с нами и поблагодарили нас за твой арест…» Он сделал паузу, чтобы проверить мою реакцию. «Такой, как ты, заслуживает смерти… Ты убийца детей и стариков, и ты будешь судим как военный преступник…» Он хотел, чтобы я представил себе эти звонки: молчаливое, трусливое одобрение моих врагов среди своих же. Это было оружие тотального одиночества. А ярлык «военного преступника» был намёком на то, что меня ждёт не обычный суд, а нечто вроде показательного процесса, где я буду лишён даже формальных прав.
Возможно, нарастающая волна психологической атаки, которую следователи обрушили на меня в этих мрачных застенках следственного изолятора, была призвана, по их расчётам и иллюзиям, подтолкнуть меня к поиску личного спасения. Поэтому они настаивали на том, чтобы посеять страх и ужас в моих членах, говоря: «Ты проведешь свою жизнь в тюрьмах и умрёшь в них, и останешься там, пока не сгниёшь, потому что ты примешь судьбу, подобную судьбе других „отказников“, чьи имена стёрты из памяти, и чьи клетки стали их вечными могилами». Они приводили примеры заключённых, пропавших в системе на десятилетия, чьи семьи не знали, живы ли они. Они хотели, чтобы я увидел в этом своё будущее: не мученичество, а забвение. «…Шарон, когда он был премьер-министром, хотел получить оправдания и доказательства, усиливающие доверие к его военной войне и повторной оккупации районов Палестинской администрации, к разрушению учреждений безопасности и осаде президента Арафата, и к объявлению, что у него „нет партнёра“, что у него нет статуса и что он не хочет мира…» Здесь они обнажили суть. Мой допрос был не поиском правды, а инструментом большой политики. Мне нужны были признания, чтобы оправдать уже совершённые военные преступления Шарона и дать карт-бланш на новые.
Они полагали, что Марван Баргути – это улика и свидетель, который приведёт их к этой цели, к тем скрытым намерениям разрушить все достижения палестинского народа и уничтожить саму Палестинскую администрацию. Это стало ясно из слов следователей: «Премьер-министр Шарон, глава „Шабака“ и министр обороны следят за следствием с первого дня, и они злы, потому что ты отказываешься говорить и ничего не даёшь, и ты заплатишь за это дорогую цену… Мы можем сделать так, чтобы ты исчез, и никто не узнал о тебе… Нам придётся отправить тебя на военное следствие, и там следователи знают, как иметь дело с такими, как ты… Военному следствию разрешено делать всё, что угодно, потому что у тебя есть опасная информация и ты представляешь угрозу для безопасности государства…» Угроза «исчезновения» была самой прямой. Они намекали на секретные тюрьмы вроде объекта № 1391, куда людей бросают в полную изоляцию от мира, включая Красный Крест. «Военное следствие» означало ещё больший уровень жестокости, где законы военного времени отменяли даже те жалкие правовые ограничения, которые существовали для «Шабак».
Было совершенно очевидно, что эти методы деморализации и психологического давления, сопровождаемые расизмом, высокомерием, искажением фактов и истории, были направлены на то, чтобы вырвать у меня признание против Ясира Арафата – главной цели – и заставить меня признать провал интифады и сопротивления, их бесполезность. Они хотели получить на видео или на бумаге, как один из лидеров интифады кается, обвиняет Арафата и отрекается от пути борьбы. Этот материал стал бы мощнейшим пропагандистским оружием, «доказательством» для всего мира, что палестинское сопротивление – это криминальный, обречённый проект, возглавляемый коррумпированными лжецами.
Следователи хотели через разрушение символов и ценностей борьбы, героизма и сопротивления нашего великого палестинского народа посеять отчаяние, безнадёжность и чувство беспомощности, а затем – капитуляцию. Они полагали, что если сломать ключевой символ – будь то Арафат как отец нации или я как символ интифады, – то и дух народа сломается. Они не понимали, что наши символы важны, потому что выражают коллективную волю, а не создают её. Уничтожьте один символ – на его месте народ возведёт другой.
Поэтому, после околичностей, взлётов и падений, постоянной смены множества следователей, которые не делали ничего, кроме оскорблений, искусства обмана и психологических и нервных уловок, они вернулись к Ясиру Арафату, говоря: «У нас есть информация, что Арафат отдавал тебе приказы осуществлять террористические или подрывные операции…» «Почему вы покупаете и провозите оружие, почему вы создали десятки ячеек и складов, и кто финансировал всё это? Это не могло произойти без его одобрения и его денег». Они снова и снова возвращались к этой точке, как собаки к кости.
Они также сказали: «Мы хотим знать, что Арафат сказал тебе в ваших личных встречах. Какие были приказы, сколько денег он тебе дал? Признание
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 64 стр.